Ожидание

 (премьера спектакля "В ожидании звонка" по этой пьесе прошла в московском

театре "У Никитских ворот"

5 июня 2015 года - реж. Марк Розовский)

 

Скачать текст пьесы

 

в 2-х действиях

Памяти Н.Е.Экслер

 

Действующие лица:

Она

Он

 

Действие первое

 

Просторная комната в большой московской квартире. Видна также часть коридора с дверями в кухню и ванную… Из кухни раздается щебет попугая, - впрочем, иногда он переходит на человеческую речь и довольно внятно произносит слова…Широкое окно в комнате плотно занавешено тяжелыми  шторами. Возле одной из стен – огромный старинный буфет, наполовину накрытый белой простыней. На другой стене – «шведская стенка», под ней на полу небольшая тяжелоатлетическая штанга (по ходу пьесы Он обращается и к одному, и к другому снаряду – это никак не обозначено в тексте, но целиком зависит от режиссерского решения). В комнате изрядный беспорядок, какой бывает во время ремонта. Под потолком горит лампочка без  абажура. Снятый абажур лежит на столе. На тахте под шубой, укрывшись с головой, спит Она. Входит Он – с небольшим рюкзаком за спиной. Подходит к окну и, чуть отодвинув штору,  словно не желая, чтобы его увидели снаружи, некоторое время что-то разглядывает внизу на улице. Отойдя от окна, снимает рюкзак, опускает на стул. Чуть помедлив в раздумье, снова быстро подходит к окну и быстрым, широким движением раздвигает шторы. Комнату заливает закатное солнце.

 

О н (подходит к тахте, поет). Спят усталые игрушки, книжки спят… Ау! Просыпайся, подруга. За окном уже вечер, закат.  Солнце густое, тени глубокие… Откуда это? Солнце густое, тени глубокие… Бродский?.. Та-та-та-та-тата Та-та-та-та-тата… Нет, не помню… Ну, просыпайся… Все, все, вставай. Ночью опять бродить будешь? Просыпайся, просыпайся, просыпайся... Солнце густое, тени глубокие…

 О н а (садится на тахте, подносит палец к губам). Тсс!

О н. Так, здрасьте-приехали. Ну что ты смотришь на меня с ненавистью?… Вставать пора. Светло, а ты свет всюду включила – и  спишь… (Выключает лампочку.) С утра что ли не вставала?.. Молчишь…  Ну, молчи, молчи. Ну что, что, что - что ты на меня так уставилась? На все наплевать, да? Свет всюду горит — и спит. В коридоре горит, на кухне плита включена… в ванной горит... Ну что, что?

О н а. Тсс… Тишина была...  хорошо… потом шаги по лестнице – топ, топ… дверь грохнула, одна, вторая… рюкзак – хрясь! – с размаху… в буфете вон стекла задребезжали… И заговорил, заговорил, заговорил…

О н. Ну вот я выключил — темнее стало? Ну что ты сидишь?

О н а. Жду, когда будет тихо… Ужинать будешь?

О н. Скажи, в чем я не прав? Ну, скажи, в чем я не прав? Сегодня жаркий, душный день — у тебя все закрыто, законопачено...  Дышать нечем.

Направляется к окну, но Она быстро и решительно встает на пути.

Она. Не смей открывать окно.

Он (после короткой паузы). Хорошо, хорошо…  (Уже не так уверенно.) Но ты посчитай, сколько лампочек горело и плита на кухне.

Она. Ах, миленький, на лампочках не сэкономишь. Не нужно было второго ребенка рожать, я говорила. Но ты добренький — на словах, конечно... Пусть будут дети, много детей, праздник, музыка, смех ... Счастливая семья… Нарисовал, готово.... У тебя курить нечего?

О н. Не заметила… Неделя, как не курю, бросил... Ничего не замечаешь…С тобой что-то происходит в последние дни, да?...  На щеке… что это? Плакала что ли?  Что-нибудь случилось?

О н а. Да нет же, все как обычно. Ты пришел, начал скандалить.

О н. Ну, не знаю… Мы по уши в долгах… а ты – за день сколько нажгла?

О н а. Посчитай... включи всюду — и посчитай… Ответь, наконец, ужинать будешь или где-то поел?  В рюкзаке – книги что ли?

О н. Нет, подожди… Давай, в конце концов, расставим точки над i.

О н а. О, господи. Начинается. Села, расставляй.

О н. Смотри… Иду домой в прекрасном настроении, так? Сердце радуется…  Солнце густое, тени глубокие… Перехожу через площадь, подхожу к нашему дому, поднимаю глаза: по всем этажам –  окна распахнуты, лето, солнце, жара. У соседа сверху музыка гремит… и только второй этаж, четыре окна подряд – наши окна – все закрыто, занавешено, зашторено... окна пыльные, давно не мытые… Глухо! Как будто никто не живет.  Прихожу домой — ты спишь, шторы задернуты, свет горит...  Это хорошо? Скажи, в чем я не прав?

О н а. Всё? Кончил? Выплеснул? Можно встать и отряхнуться?

О н. Все, вроде.

О н а. Слышишь? Попугай на кухне повторяет: «В чем не прав…В чем не прав…». Пойди, объясни ему, в чем он не прав. А заодно помой посуду: горячую воду так и не дали…  я что-то мерзну… (Дотрагивается до его руки.) Видишь, руки ледяные…

О н (ловит ее руку, целует). О, я знаю, как согреться… Ну, не сердись. Я ведь к тебе шел. Я ведь хотел … Внимание, сюрприз. Закрой глаза. (Поет матчиш,  из бокового кармана достает бутылку)  Армянский коньяк «Двин» - божественный, твой любимый… Сгусток солнца в бутылке… Двинн.. двинн…двинн – призывный звон колокола. Двин – столица древней Армении… Пожалуйста, улыбнись… Как же мне все время хочется дотронуться до тебя – просто мания у меня какая-то... Иду домой добрый, веселый… да, признаюсь, были даже  нескромные мечтания… Прихожу, а ты спишь… проснулась – злая… Когда вижу твои злые глаза,  совершенно теряюсь. Жить не хочется. Если бы всегда так – я бы повесился.

О н а. Ну, тут я спокойна, такие бесчувственные не вешаются. Пойду, согрею воды и  хоть чашки помою.

О н (преграждает дорогу). Зачем делаешь вид, что не помнишь? Зеленый поселок Двин… раскопки, древний город, прожаренный солнцем.  А помнишь, в соседнем дворе босые девушки ногами давят виноград. Каждый день давят и давят. Подолы подоткнули… Почему-то смотреть на это жутко заводно… И был у нас медовый месяц, и мы так любили друг друга, что днем еле ноги таскали…

О н а. Ой, да помню, помню я это кошмарное захолустье. Жара, пылища, в столовой мухи и запах хлорки… И что дальше?

О н (откуда-то достает и протягивает ей одну красную розу). А то, что сегодня ровно десять лет, как мы вместе…

О н а. Надо же! Сколько лет не отмечали, я уж забыла.

О н. Десять лет – это, конечно, еще не золотая свадьба, не серебряная.

О н а. Деревянная.

 О н. Нет, десять лет – оловянная свадьба.

О н а. Деревянная, деревянная. Уменя каждый год – деревянная. Потому что муж – чурбан деревянный бесчувственный.

О н. Почему именно оловянная? Глупость какая-то, да?. Впрочем, без разницы… Праздника хочется. Я шел домой и мечтал… Давай двинем хорошенько, а потом ты подоткнешь подол… вспомним как все у нас было тогда в Армении и… окончательно помиримся...

О н а. Я и не ссорилась с тобой. Очень надо. Это ты пришел и начал скандалить…

О н. А потрогать тебя можно?

О н а. Да пошел ты… Я, если хочешь знать, давно жду тебя. Потолок белить хотели, обои нарезаны, стена газетами оклеена, … Детей у матери неделю держим... Я уж сама  буфет занавешивать полезла, чуть не загремела оттуда… Думаю, придет…

О н (перебивает). Правильно: придет и изменит жизнь к лучшему.

О н а. Как же я устала от тебя, демагог проклятый.

О н. Нет, правда, есть еще повод для праздника. Наконец-то есть работа! (Достает из рюкзака и кладет на стол одну за другой несколько книг.) Книги, книги, еще книги! Книги мы больше не пишем, не читаем – мы книги пе-ре-пле-таем. За хорошие деньги… (Берет в руки фолиант.) Смотри, какой красавец! Сюда пойдет тесненная кожа под старину… что-то староверческое что ли… реставрация, по сути … возьму не меньше сотни, да… На этой – сафьян… не знаю, сколько, но дорого… Ну, это вообще мура, обычный переплет, корешок можно оставить… час работы… десятка… нет, все-таки пятнадцать…Деньги, денежки, деньжищи! Полный рюкзак, в прихожей сумка и еще два десятка книг. Еле дотащил. Розу в зубах нес. А? Такой вот нам свадебный подарок… Тут, небось, на тысячу… Прикинь, подруга, я становлюсь модным переплетчиком. А ты боялась, что умрем с голоду. Бизнес разворачивается... (Эпически.) Через десять лет совместной жизни они, наконец, разбогатели.

О н а (берет в руки книгу, открывает, читает). «Мир искусства» год тысяча восемьсот девяносто восьмой. (Кладет книгу обратно на стол.) Не хочу… противно… Догадываюсь, где и с кем ты ужинал. По запаху.

О н. Какое поэтичное слово клиентура.  Рифмуется со словом деньги…   Ремонт нужен - хотя бы в этой комнате. Здесь буду принимать клиентуру… Ну, не мальчик же я – по Москве бегать, верно? Все-таки имя… Не хухры-мухры… Как-никак королем репортажа величали. Имя, имя!

О н а. Имя, вымя, пламя, знамя…  Забудь… Из редакции выгнали, из королей выгнали …  хорошо, хорошо, - сам ушел… Но все – никакого хухры, никакого тебе мухры: всего только переплетчик. Переплетчик по имени: «Как его там, ну, этот?»

О н. Не надо, не опускай, не только же переплетчик.

О н а. А я хочу, чтобы только…Что ж такого? На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, теперь переплетчик, сапожник, портной…. кто ты будешь такой?..  Все хорошо. Только красивые планы не надо строить. Есть книги – переплетай, заплатят – хорошо… А то бизнес, клиентура… Жизнь к лучшему… И понес, и понес…

О н. Да ладно тебе. Все-таки оловянный юбилей. Потом…

О н а (перебивает). Перестань паясничать. Какой юбилей в нашем положении… Книги убери со стола.  Помою чашки, и будем чай пить. Я с утра ничего не ела… Потом… ненавижу слово потом..(Уходит на кухню).

О н (в некотрой ратерянности). Увы, многоуважаемый буфет, праздник как-то не получается.   (Далее достаточно громко, чтобы Она слышала.) Гостей надо пригласить – вот что!  Завтра заканчиваем ремонт и приглашаем гостей. Слышишь? Объявим, что у нас оловянная свадьба... Соберемся как прежде. Вся редакция - напрямик через площадь – и у нас., Как бывало: дни рождения, премии… десять, пятнадцать человек за столом… Даже сам Главный присоединялся, сам Ферапонтыч… И тосты начинали: «Многоуважаемый буфет!»… И твои глаза сияющие, твоя улыбка… счастливая семья… Тепло, уют – все от тебя шло. Люди говорили: «У вас в семье особая атмосфера душевного тепла и благополучия». Буфет, абажур, электрический самовар… Мы любили друг друга…  А теперь в тебе что-то изменилось. И я ничего не могу поделать…

О н а (возвращается с подносом, на котором чайные чашки, сахарница, тарелка с бутербродами). Что за привычка кричать через всю квартиру. Шумит вода, попугай разговаривает… и ты что-то здесь кричишь. Сумасшедший дом. Включи самовар… (Достает из буфета два коньячных бокала, разглядывает на просвет.). Скоро в доме пить не из чего будет: последние два. (Снова уходит на кухню.)

О н (опять громко). Я говорю, закончим ремонт, и пусть к нам придут друзья… Кстати, Севочка Лисичка давно напрашивается… А  гитару на антресоли что ли забросила?  Забыл, когда гитару в руки брал.

Она (входит). Не кричи, - не глухая, все слышу. Много раз сказано: Севочку приведешь, когда я подохну. Понятно? Сам ведь знаешь: твой Севочка — поддонок, стукач... Хватит, что ты принес его отвратительный запах... Только в дом вошел, я сразу почувствовала…

О н (смеется). Да уж, одеколончик у него ядреный… но, говорит, самый модный. Он меня с сумками до редакции подбросил … Пойти переодеться, что ли?

О н а. Да ладно, сиди… вроде уже выветрилось…

О н. Ох, кажется, ты отошла немного, да?  Когда человек, ставит рюмки на стол, он не может быть злым – по определению … По рюмашке «Двина» – и вперед, в новую жизнь. Ремонт заканчиваем … звоним друзьям…  (Поднимает рюмку). Многоуважаемый буфет, позвольте мне…

 Она. У нас телефон отключили! (Как бы проверяя, берет телефонную трубку, но убеждается, что телефон до сих пор не работает. Кладет трубку. Пытается поймать моль.) Моли в доме развелось…

О н (опускает рюмку на стол, явно испуган). Когда отключили? Как? Ты с кем-нибудь разговаривала? Ты разговаривала — и отключили? Кто звонил? Вспомни, о чем разговор был? На каком слове отключили? Когда ты узнала, что отключили?.. Где моя рукопись? Ты рукопись убирала?

О н а. Вот-вот, я сначала тоже испугалась...

О н. Но ты же понимаешь, что значит — отключили телефон. Телефон отключают перед обыском или перед арестом… Где рукопись книги?

О н а. И у меня тоже сердце упало. А что? Что делают в этом случае? Что надо делать?..  Но нет, слава богу, – это не то. Это  мама звонила, а я трубку на кухне не положила — забыла. Зачем-то пришла сюда, а на кухне трубку оставила. Станция отключила — так бывает. Мама потом приходила, обещала дозвониться в бюро ремонта. Пока не включили.

О н. Ты сама понимаешь, что лопочешь? Забыла… Как можно забыть? Ну, как можно забыть выключить свет, забыть выключить плиту, забыть телефонную трубку? Как? Как?! Ты какой-то враг в доме. Два года ты палец о палец не ударила, чтобы... Забыла... Пойми, все это плохо кончится: мы и так живем на грани.

Она. Не кричи, пожалуйста, говори шепотом... Я целый день с мигренью…  Утром, только ты ушел, явилась Дашина учительница с каким-то обследованием. Она только вошла, и у меня сразу приступ мигрени – как молотком по голове. Я ее в коридоре держу, а она норовит в комнаты, в комнаты заглянуть. Я говорю: «Извините, у нас ремонт»... еле выпроводила... Вздохнула. И тут же мама… Мама, мама, мама – она сегодня два раза приходила и пять раз звонила. Если бы не отключили телефон, она еще десять раз позвонила бы: сколько крупы класть в манную кашу, чем почистить Дашины кроссовки, как вызывают сантехника… Последний раз она позвонила и сказала, что у Танюши ангина. Я так расстроилась... Нам только этого сейчас не хватало.

О н (берет к уху трубку и, убедившись, что телефон не работает, кладет обратно на базу).. А я говорил, твоей мамочке детей отдавать нельзя — ни на неделю, ни даже на один день.

Она. Напиши про это статью в «Комсомольскую правду».

О н. Я еще раз говорю... Скажи, в чем я не прав?

Она. Да замолчи! Что же это за наказание такое! И ты говоришь: «Давай, сделаем третьего ребенка»... Вот это видел?.. Ребенок заболел — спроси, не нужно ли чего, пожалей ее — она маленькая.

О н. Когда детей отдают в равнодушные руки...

Она. Ах, какой заголовок! Репортаж из зала суда.

О н. Нет, ты в последние дни совершенно невозможная. Это ведь не только сегодня... Вчера… ой, да не буду вспоминать, стыдно вспоминать… Шут с ним с юбилеем, но как-то надо менять образ жизни, вставать рано, делать зарядку... и ты меня прости, надо ра-бо-тать.

Она. Ну да, в тот самый наш медовый месяц в Армении ты в сельмаге купил мне гантели. Помнишь? Подарок на день рождения. Чтобы была в форме... решено, встаем пораньше, гантельную гимнастику, холодный душик — начинаем новую жизнь... Если бы ты знал, как мне отвратительна твоя телесная жизнь, твоя гимнастика, эта шведская стенка, эта штанга… И не дотрагивайся до меня… Почему же так холодно?  Господи, и самовар остыл…

 О н. Мы так и не выпили.

О н а. Да что-то не пьется с тобой.

О н. Ну, а я, пожалуй, не прочь… (Наливает и выпивает.) И все-таки, тебе надо крутиться. Смотри…

О н а. Расставим точки над i.

О н. Да хоть и точки… Ушла из своей редакции, ладно. Вятские игрушки начала лепить. Хорошо. Бизнес, деньги. В Измайлове на рынке с руками оторвут… Бабы с коромыслом: такая баба, такая, вот такая… Кавалеристы: такой, такой... Живые… Купили муфельную печь, на последние деньги купили – я, между прочим, на себе приволок… Налепила, обожгли… Всех делов – раскрасить: два дня работы – и деньги в кармане… И ни-че-го. Такая картина.

 О н а. Ты не видишь, я больна?

О н. Да вот же я и объясняю, почему больна-то...

О н а. А ты не объясняй, ты пожалей… Сядь. Просто пожалей, посочувствуй. Посиди рядом… Мы же не чужие друг другу… Помнишь? Так долго вместе прожили, что роз семейство на обшарпанных обоях сменилась целой рощею берез и деньги появились у обоих… А у нас ничего не сменилось: обои те же, и денег нет... За десять лет мы столько раз новую жизнь начинали – и оказались там, где оказались…  Что-то рука болит, вот здесь вот.

О н. Какое же счастье дотрагиваться до тебя…ручка наша болит... Хочешь,  массажик сделаю?  Ты ведь любишь массажик, да?… Вот так, вот так…  Меня это всегда, ох, заводит …

Она (отнимает руку). Все, не вяжись. Садись-ка лучше вот здесь… Хоть бы рассказал что-нибудь.  Сделай мне подарок к свадьбе, поговори со мной. Все-таки где-то был, с кем-то виделся.

Он. Кстати, Севочка Лисичка...

Она. Ну, ты что, не понимаешь, что Севочку к тебе специально приставили –  оттуда?

 О н. Да пусть. Оттуда и оттуда. Мне скрывать нечего. Какой бы он ни был, - он помогает, находит работу, рекомендует меня.  Вот эти книги — из личной библиотеки директора гастронома. Да, да, того самого Гастронома номер… ну, того, что за углом… Современный Елисеев. Какое знакомство, а?  Хозяин жизни.

О н а. Вот! И расскажи: директор, хозяин жизни...

О н (внезапно озабочен). Тихо! Вот что это звучит?

О н а. Да где же?

О н. Ну вот... как будто что-то включилось... Телефон? Нет... Такой звук... очень похоже, как микрофон фонит... Что за звук?

О н а. Звук оборванной струны.

О н. Телефон наверняка прослушивается... Да и стены имеют уши.

О н а. Ну и что? Говорят, всех слушают, всех поголовно... Интересно, и наши скандалы?

О н. Думаешь, деликатно отключаются? Всё слушают.

О н а. Зачем, зачем, зачем?.. Ладно, плевать, рассказывай: директор... А хорошего мяса заказать нельзя у него? На прилавке-то всегда одни кости.

О н. Как-то неловко… если сам предложит.

О н а. А что он может предложить?

О н. Да что угодно, хоть билеты в Большой театр.  Хоть сапоги итальянские. Вот бутылку «Двина» снял с полки – на, возьми… Он может все.. Он в этой жизни хозяин… Идея! Вот кого надо в гости пригласить, буфет показать.

О н а. А зачем ему буфет? Зачем старообрядцы, «Мир искусства» зачем? А сам он какой из себя?

О н. Да какой?  Обыкновенный мужик… немолодой… на бульдога похож, щеки висят. Не улыбается, а оскаливается… Дома — музей. Что ты! Картины, мебель, фарфор... Редкие книги… Такие раритеты, мама родная! Потом посмотришь, там в сумке… Букинисты на него заточены. Не читать, нет. Как вложение денег. Нельзя же только фарфор или только картины. А золотишко, там, камни – этого по многу и вовсе держать опасно…

О н а. Все-то ты знаешь, что кому опасно…

О н. А я об этом две книги написал – и не претворяйся, ты теперь тоже все знаешь…

О н а. А правда, пригласи, любопытно посмотреть: какие они, хозяева?

О н. Будь здоров, какой мужик. Все схвачено, связи на самом-самом верху. Севочка боится даже фамилии произносить – просто пальцем в потолок тычет.… Директор всех знает, его все знают.

 О н а. Во-от как люди живут. А жена? А что на жене?

О н. Жена... А черт ее знает... Тоже скалится, заграничные протесы показывает… Да тебе-то что до нее? По лицу видно, что сука — наглая, злая, сразу торговаться начала...  Да что я, разглядывал ее, что ли?  Пожалуйста, пригласим – разглядишь. Лично мне – противно. Там в квартире воздух какой-то застоявшийся – от ковров, что ли… Я книги схватил, Севочку за рукав – и бегом.

О н а. Кавалерист… противно ему… Поговорил бы… хозяева, говоришь?.. У них все есть? Они-то хоть счастливы? Хоть кто-нибудь счастлив в этой стране? Нет, никого не услышал, ничего не увидел.... Все на скаку, все рубка лозы… Вот беда-то.

О н.  Что толку тебе рассказывать? Я только рот открываю –ты сразу раздражена, мы тут же ссоримся. Если эти стены действительно нас слушают и там записывают, это какая комедия запишется! Когда-нибудь ее поставят в театре. Диссиденты... неприглядное лицо отщепенцев. Обличительный документ страшной силы...

О н а (кричит). Да помолчи, скотина!

О н (испуган). Ты что? Ты... не надо так... Тут же слышимость. Вокруг люди… Ты лучше выпей, выпей глоток…  Живем, как звери в клетке, - напоказ… Давай вырвемся отсюда, убежим, а? Вон из города. Навестим знаменитого писателя Бабьегородского, твою первую любовь. В оловянный юбилей это даже уместно. Нагрянем к нему на дачу в писательский рай Переделкино. Ну, пожалуйста, поехали, завтра же! Так, без звонка. Я знаю, он там сидит попой на стуле, пишет очередную нетленку. Мы ему помешаем... Потомки скажут спасибо, да он и сам будет рад... Поехали, ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, поехали... Хоть на день вырвемся из клетки…Поехали — иначе погибнем. Сама видишь, что с нами творится… Ну, или соберемся и завтра за день все-таки закончим этот проклятый ремонт.

О н а. Поезжай, вырвись... Как это у тебя все быстро получается: построил план, и – тяп-ляп, сделал ремонт, или – ту-ту, поехал в Переделкино.

О н. Надо куда-то поехать или что-то делать…  Жарко и душно… Хотя бы окно открыть.

О н а. Сядь. Пять минут можешь посидеть спокойно? Или штангу подними три раза.

О н. Да я сижу. Что дальше?

О н а. Ты шел домой, машину внизу видел? «Жигули». Белая. Они простояли целый день и теперь стоят.

О н. Ах вот оно что... Совсем забыл, что ты чокнутая... Я же запретил.. (С края, осторожно, смотрит в окно.) Ну, стоят себе... Обычное дело: наружка… наружное наблюдение… Вот  из-за чего ты на людей бросаешься.  Вообще-то эти – не к нам. Они не за нами. Я же говорил, не обращай внимания... Вот я прошел мимо них – и мне наплевать.

О н а. Так интересно же... Тебя нет, скучно, а они — вон, стоят, трудятся... Мне все время хочется им горячего чаю вынести… Как это называется? Дело оперативной разработки? Красиво звучит… Давай и мы их будем разрабатывать: купим подзорную трубу —  будем знать их в лицо.

О н. Еще раз говорю: не подходи к окну, не показывай, что мы знаем. Не накликай беду.

Она. Мы знаем что?

О н. Когда смотришь, хотя бы свет гаси,... А сейчас мы ужинаем. И выпиваем. Я бы на твоем месте все-таки выпил…Ну, подумаешь, машина стоит, два мужика сидят... Кого-то там разрабатывают… Все так же два мужика?

Она. Сегодня три и все новые. А машина та же. Пересменка.

О н. Хорошо, три мужика... А мы ужинаем.

О н а. Три мужика и баба. Двое в машине, а двое поблизости прогуливались. Меняются… Ты бы посмотрел, что за рожи — болотные, ржавые… Здесь они хозяева жизни. Они, а не твой директор. Придет время, и директора разработают, и за ним придут.

О н. Ну да. Они в соседний дом, они там кого-то водят.

О н а. Кого-то ждут. И человек знает, что вот его ждут... Так же перед арестом они ждали нашу подругу Регину: помнишь, мы шли к ней и проходили мимо такой машины… Так же водили Ванечку Скоробогатова... И к нам так же приедут...

О н. Приедут, — ну, и приедут. Что можно изменить? Ты часами торчишь у окна, а в квартире помойка. Моль всюду летает. Пыль комками лежит — в углу, в коридоре...

Она. Это не пыль, это собачья шерсть... Твоя собака — возьми мокрый веник и подмети.

О н. Кстати, где собака? Ты и собаку замучила — кормить забываешь. Бедное животное забилась куда-нибудь… Чапа, ко мне! Чапочка...

Она. Собаки нет. Ее мама забрала.

О н. О Господи! Твоя мамочка... я же просил... детей, собаку... Я же просил, собаку не трогать, собаку не трогать... Просил или нет?

Она. Собака заболела. Она стонет во сне, и мама хочет показать ее ветеринару.

О н. Твоя мама... ее саму…

Она. Заткни хайло! Мы все два года живем на мамину пенсию. Твоим детям жрать было бы нечего...

О н. Прекрасно! Собаки нет, и я буду гулять по вечерам один. Спасибо за ужин. Там дождик пошел? Прекрасно. Где мой зонтик?

Она. Где твой зонтик... Может быть, мама... Да вот же твой зонтик.

О н. Чао! Заодно посмотрю, что за болотные рожи сидят в машине.

Она. Погоди... Пойду с тобой. Я три дня не выходила... А правда, пойдем, что ли, — прогуляешь меня, как собачку...  Свадебные торжества закончим сентиментальной прогулкой… Только сходи наверх к соседу, попроси сигаретку.

О н. Да ни за что!

Она. Сходи, а? Я выкурю сигаретку, и мы погуляем.

О н. Посмотри на часы.

Она. Они не ложатся раньше одиннадцати. Сходи, а?

О н. У соседа были гости, музыка играла… теперь все стихло, неудобно беспокоить.  Ты зря собираешься курить — целый день ты сидишь в ужасном воздухе, плита была включена, окна закрыты... от сигареты еще больше голова разболится.

О н а. Но у меня нет сигарет. Курить нечего.

О н. Если очень хочешь, у меня где-то была заначка.

О н а. Дай, пожалуйста.

О н. А мигрень?

О н а. Дай, пожалуйста... (Закуривает.) Мне и самой надоело всё это... Я что-то плохо понимаю, как надо жить.

О н. Надо выпить рюмку, потом еще одну, и еще –  и все станет понятно.

 О н а. Конечно, ты поднял штангу или залез на стенку  – и успокоился, тебе хорошо. У тебя все есть, ты где-то ходишь, с кем-то разговариваешь... книги, люди, сигареты «Кент», небось, из «Березки»... А я сижу как в сарае, — дети, стирка, уборка, плита — свихнешься... Твоя новая рукопись под матрасом... Роскошный тайник нашел... Рукопись, за которую тебя убьют или посадят – под матрасом… Когда за Региной пришли, у нее детей обыскивали: специальная тетка, раздела их донага — и детей, и саму Регину... У Скоробогатова крупу на кухне рассыпали, крупу из банки — в крупе что-то искали... А ты — рукопись под матрас...

О н. Вот наша жизнь: я оделся, взял в руки зонтик, пошел... Но ты говоришь: «Стоп!» — и я застыл... И так всегда и во всем.

О н а. Регину они избили перед арестом… женщину – избили… А Скоробогатова, Ванечку Скоробогатова... просто убили в парадном – чем-то тяжелым по голове... Я боюсь... я слабый человек, я боюсь... Я боюсь темноты, темных окон... шорохов на балконе... Боюсь звонков в дверь... я вздрагиваю и смотрю в глазок и всякий раз боюсь, что пришли за тобой. Это жизнь? А когда ты уходишь с собакой, я боюсь, что ты не вернешься... я все время жду, жду тебя и думаю, если не вернешься, куда они денут собаку, где ее искать — а где тебя искать, я не думаю... А сны? Во сне мне говорят: все, он убит... и я иду, тащусь или еду куда-то и жду, что вот за тем деревом, домом, поворотом я увижу тебя — то, что от тебя осталось, и знаю, что увидеть это — это конец... а просыпаюсь — и все продолжается — еще не конец... Регина... пара статей в эмигрантском журнале да письмо в политбюро — и три года за клевету... А тебе за твою книгу, уж, как минимум, влепят семь плюс пять, если вообще не прихлопнут в парадном или на улице... Зачем ты полез в это? Сидел бы в своей редакции...Король репортажа… Ферапонтыч хотел тебя своим замом сделать… Почему ушел два года назад? Никто не знал, что там книга вышла. Никто тебя не увольнял, сам поторопился. Говорил, могут пострадать друзья. Теперь ты со значением заявляешь: «Мне пришлось уйти...» Рассказывай сказки – пришлось ему… Кем ты себя возомнил? Пророк!.. А Регина, умница, говорила, надо было подписаться псевдонимом... Но ты — нет. Ты — пророк... Ты — пророк, а пророк не приходит под псевдонимом... За каждое слово пророк отвечает сам, и ты готов, готов отвечать... Вот только я забыла, пророку полагаются жена и дети? Жена и дети за что отвечают? Я высчитываю копейки, чтобы купить детям горсть ягод или поношенные ботиночки...Ты нами расплачиваешься... Ты не пророк, ты самовлюбленный кавалерист... Ты уже придумал сообщение: «Как передают западные корреспонденты из Москвы, здесь арестован...» Вокруг тебя сияние... ты говоришь стихами... А как же я? А дети?

О н. Ну что ты, миленькая, ну что ты, родненькая, ну не надо, остановись, успокойся, пожалуйста...

О н а. Я тебе тысячу раз говорила, не лезь, не успокаивай меня. Не дотрагивайся до меня. Если бы я могла, я была бы спокойна и без твоих идиотских наставлений... Мы оторвались от той, знакомой нам жизни, а другой не оказалось.

О н. Ты пойми, псевдоним — бессмысленно: вычислить автора — пара пустяков... Мы же с тобой много раз обсуждали. Что опять?

О н а. Я знаю... обсуждали... Дай еще сигарету... Какая ясность, логика, талант. Как все раскрыл, обнажил, предъявил. Показал преступления власти... А мы?.. Нам жить под этой властью. Детей растить. Ты можешь что-то изменить? Кому чего ты доказал?.. Ребята приходили, выпивали, восхищались… «Многоуважаемый буфет» написал нечто гениальное…  Ну, повосхищались, пообсуждали, сколько тебе влепят — и все, не ходят. Всего-то через площадь перейти… но нет, предпочитают держаться подальше.

Он. Ну не надо, дружок. Все будет хорошо.

Она. Дай же сигарету... Будет? Ничего не будет. Чего ждать? Как-то будущего не стало.

 О н. Ну, зачем ты так? Мои книги — это ваше будущее. Пойми, если меня посадят, там, за границей, это привлечет внимание к моей книге… Вы будете хорошо жить, будете прекрасно обеспечены — ведь есть же каналы помощи, приходят посылки, люди оттуда приезжают... Ведь можно же...

Она. Как ты можешь высчитывать? Не думай, что нам будет хорошо. Ты не имеешь права так думать. Мы подохнем, и ты идешь на это. Каждый человек, который решается идти против власти, должен понять, что он жертвует семьей. И ты должен идти на это сознательно: может быть, тогда ты что-то поймешь.

О н. Книга уже вышла во Франции и в Италии, дело сделано — что теперь? И здесь люди перепечатывают ее, передают друг другу. Вторая книга написана, вон рукопись. Что теперь? Перейти через площадь и сказать Ферапонтычу, что хочу быть его замом и готов покаяться в грехах? Хочешь, давай уедем за границу. Нас выпустят, я уверен — нам даже предложат, как предложили Рыжему... Он уехал, процветает там... Хочешь? Ты скажи мне, чего ты хочешь? Скажи, я сделаю.

Она. Сколько тебе дадут? Семь лет? Или даже двенадцать?  Я не могу думать, что впереди — только несчастье. Это выводит меня из себя. Я не могу! К этому надо как-то подготовиться, что-то еще понять... А ты лезешь, торопишься, выстраиваешь планы, надеешься обыграть...

О н. Знакомая философия: Лао Цзы в переводе Льва Толстого, твоя любимая книга «О пользе ничего-не-деланья», так она называется?... Мы живем на гроши, но сегодня утром, уходя, я вынул из холодильника и отнес на помойку протухших продуктов рублей на десять.

 Она. О, посчитал ведь! Как же я тебя ненавижу, демагог проклятый.

О н. Правильно. Такая жизнь не дает и не может дать человеку удовлетворения. Ты злишься и срываешь зло на мне, на дочерях... Я тебе вот что скажу: ты перестань срывать злобу на ребенке. Ты зачем каждый день лупишь Дашку?

Она. Заткни свое хайло! Это не твое собачье дело...

О н. Нет, мое. Девочка ходит постоянно в слезах... Я тебя предупреждаю, если ты при мне еще хоть раз до нее пальцем дотронешься...

Она. Замолчи, подонок!.. Пожалел, а?! Кто устроил всю эту жизнь? Пожалел, скотина.. Так же ты и меня в постели жалеешь…(Пытается дать  пощечину, но Он ловит ее руку.)

О н (явно напуган). Что это, дружок, с тобой... Ты успокойся...

Она. Отпусти мои руки.

Он. Я не позволю тебе драться.

Она. Мерзость, мерзость...

 О н. До чего же ты все-таки ничтожество. Тебе надо постоянно топтать всех вокруг — только тогда ты чувствуешь себя человеком.

Она. Да, я ничтожество... Это ты десять лет делал меня ничтожеством... Пусти, насильник, пусти, животное... Теперь растяни меня здесь и изнасилуй — это на тебя похоже... Ну, пусти, я успокоилась... Ты видишь, я спокойна. Пусти, мне больно.

Он. Я не хочу находиться с тобой в одном помещении. ( Собирается уйти.)

Она. Иди, иди, и пусть они тебя прикончат в парадном!

Звонок в дверь. Оба замирают.

Она. Звонят. Иди, открывай.

Он (шепотом), Сиди тихо. Нас нету дома.

Оба садятся. Снова настойчивый звонок и стук в дверь.

Она. Не валяй дурака. Не хватало, чтобы они дверь сломали. Я пойду открою.

О н. Сиди. Они ко мне – я и открою. (Громким шепотом.) Рукопись! (Уходит.)

О н а. Рукопись… рукопись… рукопись. (Кладет рукопись на кресло, накрывает ковриком и садится на нее.)

Он (возвращается, смеется). Сосед сверху в дребадан пьяный, пришел сигарет просить. Гости ушли и все сигареты унесли. Я говорю, ты на часы посмотри… А гости и часы унесли

О н а. Все, я ложусь спать.

О н. Ну, какой там сон. Разве уснешь?..Выпей все-таки… и прости меня. У нас сегодня свадьба – стеклянная, оловянная, деревянная. (Поет.)  А свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…

О н а. С какой стати я должна прощать твои гнусности… Вот что надо сделать в первую очередь: дети должны быть дома. Завтра ты пойдешь и заберешь детей.

О н. Хочешь, я выйду на улицу и стрельну сигарет у кого-нибудь?

Она. Сиди, у меня остался большой чинарик и два коротких в пепельнице… Налей-ка мне.

О н. Надо что-то делать. Нужна динамическая разрядка. Что делают звери в клетке – они бегают туда-сюда, туда-сюда… Может быть, обои клеить?  Знаешь, в том, что стены оклеены старыми газетами, есть своя красота. Полиграфический орнамент. Может, ну их, обои, оставим газеты? Читать будем. (Разглядывает и чтает то, что будто бы наклеено на «стене», обращенной к зрительному залу.) Вот, например, твой замечательный очерк о народных промыслах, картинка: «Баба с коромыслом»… Смотри-ка, вот же мой репортах двадцатилетней давности: «На раскопках древнего Двина». (Эпически.) Стены их камеры были оклеены свидетельствами их преступных деяний… Нет, надо выйти во внешний мир. (Включает радио. Звучит тихая музыка, но музыка постепенно затихает. Звучат сигналы точного времени. Голос диктора: «"Голос Америки" из Вашингтона. Передаем выпуск последних известий...» И тут же включается мощная глушилка.)

О н а. Выключи, все равно ничего не услышишь.

О н. Да хоть два слова разобрать... Би-би-си — тоже глухо... Может быть, в мире что-то важное происходит — ишь, как плотно все перекрыли...

О н а. Самое важное в мире сейчас происходит здесь, у нас…Выключи. От этих глушилок попугай на кухне начинает биться в клетке...

О н (выключает приемник, берет тряпку и вытирает пыль). Эта красная тряпка когда-то была моей любимой рубашкой. Молодой я любил красные рубахи. Интересно, что сказал бы об этом психоаналитик?

О н а. Постирай — я поглажу, и носи на здоровье. То, что сейчас на тебе, ничуть не лучше.

О н. А я, честно, испугался. Думал, все.

О н а. Да нет, по ночам они теперь не приходит. Цивилизация: арестовывать по ночам, вроде, запрещено… Садись, выпьем, наконец.

О н. Ты посмотри, сколько же пыли собирает этот буфет. Почему никогда не приходило в голову продать его? Интеллигентское воспитание: старые вещи – память… Буфет, стол, кресло, - все одна тысяча восемьсот затертого года… Старая мебель – хобби моих родителей. Когда нет жизни в настоящем, погружаются в прошлое…Ты чувствуешь связь поколений?

Она. Конечно, чувствую.

Он. Нет, а если серьезно, давай загоним буфет. Толкануть его той бульдожьей паре из гастронома. Музейная вещь. Хорошие деньги заплатят…

Она. Поработай со штангой. Или залезь на стенку. А буфет не трогай… Уж если совсем припрет... Сядь же, наконец…

О н. Кстати, и Петька Бабьегородский как-то приценялся. У него новая квартира в писательском кооперативе, и он хотел бы обставить ее со вкусом..

О н а. Вот! Бабьегородский написал пьесу, которую велено поставить всем театрам. Старушки молятся на портрет Ленина… У него новая квартира... А ты что пишешь? Преступный режим… воровство, коррупция… Публицист…Кавалерист…Сабля наголо.

О н. Бабьегородский врет и знает, что врет, – ты хочешь, чтобы я тоже врал?

О н а. Соври, если иначе заработать не можешь. Когда в прошлом году на Дашкин день рождения Петька привел своего сына, мне было так жалко наших замарашек, так стыдно за них, что я готова была их под кровать спрятать... Вошел заграничный принц в таких одеждах... и наши стоят — в платьицах из сиротского приюта...

О н. Слушай... все-таки... тогда, оловянный век тому назад, почему ты ушла от Бабьегородского?

О н а. Отстань ты от меня со своим вечным идиотизмом, не вяжись ты ко мне. Что за беда такая?

О н. Просто ты меня не любишь.

Она. А за что тебя любить? Я слабая, неуверенная, и ты — как кувалда... Вот невезуха-то в жизни... Мне поддержка нужна, внимание, ласка... Я же во всем сомневаюсь. Ты бы лучше посомневался со мной, мне бы легче стало... Но куда там! Тебе всегда все ясно, и ты прешь, и прешь, и прешь; ошибся, развернулся — и поскакал в другую сторону... За десять лет ты просто раздавил меня. У меня нет сил сопротивляться твоему долдонству.

О н. Послушай, подруга, а что это... ты недавно какие-то гадости мне говорила? Да? Прямо-таки вспоминать страшно... Было?

Она. Ну и говорила. Я баба злая... А ты терпи, не взбрыкивай.

О н. Чего ж ты, моя бедненькая, злая-то?

О н а. А жизнь такая... Устала... Денег нет, муж долдон... Вот и сейчас — что лезешь к человеку?

О н. За что пьем?

О н а. Ни за что. Просто пьем.

О н. Нет, за тебя.

О н а. Если бы ты хоть что-нибудь смыслил, — ты бы понял, что женщина под сорок не может хорошо себя чувствовать в кофточке, перешитой из шерстяных кальсон твоего покойного папочки... Сегодня утром соседка из квартиры напротив приносила английское платье — ей нужно срочно продать... Ну что, я примерила, посмотрела в зеркало... и заревела. Стою и реву, как дура... на платье накапала... Смеешься... тебе смешно...

О н. Давай купим тебе английское платье. Ты будешь в нем, как Маргарет Тэтчер, — ты всегда хотела быть сильной женщиной.

Она. Да ничего подобного! Я всегда хотела быть миленькой, хорошенькой, красиво одеваться, весело жить — весело и беззаботно...

О н. Да, у нас все как-то немузыкально.

О н а. Я всегда хотела жить благополучно... Ты способный, мог бы сделать карьеру. Ах, как Ферапонтыч хотел, чтобы ты был его замом, а потом собирался и все хозяйство на тебя оставить.

О н. Ага. И я становлюсь хозяином жизни. Как директор гастронома. Или как те, внизу в машине…Или как те, на самом, самом верху… Нет, подруга, бедность не должна никому завидовать. Бедность должна быть беззаботной и музыкальной. Будем жить как веселые нищие... (Берет гитару, наигрывает.) Я тихонечко…..

Она. Почему же обязательно директор, или в машине… Сидел бы в редакции, писал бы о хороших людях…  Шут с ней, с карьерой, зато жили бы спокойно...

О н. У меня профессия такая:  понимать, говорить, писать.  И куда девать то, до чего я додумался, что понял?–

Она. Что толку —понял, сказал... Кто прочитает? Кто услышит? (Включает приемник. Мощный звук глушилки..) Слушай, слушай! Возможно, это читают твою книгу, твое понимание...

О н (выключает приемник). Соседи… Чепуха все это: глушить глупо и бесполезно – ничто не поможет. (Играет на гитаре, поет.) Виноградную косточку в теплую землю зарою…

Она. Ах, если бы последние два года ты прожил с гитарой в руках, у нас все было бы иначе… Как жалко, что Дарья не в тебя — будет такая же, как я — неуклюжая. Может, Танюша вырастет пластичной: она все поет и танцует.

О н. Пожалуйста, теперь немного подвигаемся... Потанцуем... Нет, кисти посвободнее, локти поближе, вообще руки освободи... ноги чуть согнуты... это единое движение... вот так... Невеста на оловянном балу.

О н а. А может, все-таки продать буфет? Хранитель благополучия… что-то он плохо сохранил наше благополучие… Или что-нибудь заложить в ломбард? Что у нас осталось такого? Мою шубу? Ведь это ничего, мы ее выкупим, я заработаю... Я раскрашу игрушки — там как раз рублей на двести...

О н. Ах, как же я танцевал в тот вечер, когда мы с тобой познакомились и когда я отбил тебя у Бабьегородского... До сих пор помню… Это было какое-то молодежное кафе, да?

О н а. Ужас! На тебе была красная рубаха, и тебе казалось, что ты ослепителен.

О н. Я был бешено влюблен. Никогда больше я так не танцевал — ни до, ни после. Я вложил в этот танец всю свою страсть к тебе.

О н а. Ну, ну, ну... понесло, понесло... Мы были едва знакомы. Ты же за Анькой приударял... Смотри-ка, все те же люди, кто тогда был? Регина, Бабьегородский, Рыжий, Севочка, Анька... Даже бас Ферапонтыча где-то в другом конце зала звучал.

О н. Точно, точно. Это был тот вечер, когда ты съездила по роже бедному Севочке. Я до сих пор помню его красную физиономию, испуганного Петечку... у Регины, по-моему, сделалась истерика, а Рыжий хохотал во все горло... Ты говоришь, кто еще там был?  Ферапонтыча я что-то не помню.

Она. Не делай вид... Анька там была... Ах, какие у нее были глаза! Вот такие вот огромные серые глаза... Только фиг она на тебя внимание обращала. Она уже тогда нацелилась на Петечку — знала, на какую лошадку ставить.

О н. И снова пьем за тебя.

Она. Не понимаю, хочешь напоить меня, что ли?

О н. А ты - ты на ту лошадку поставила?

Она. Из нас двоих лошадка — я. Это ты на меня поставил, и я повезла... Я – баба с коромыслом. Ты видишь, сколько я тащу? Я еще не старая кляча?

О н. Ты удивительно хороша — особенно когда улыбаешься. Улыбка совершенно преображает твое лицо... Ты — мадам Улыбка... Выпьем, я дотронусь до тебя, и ты мне улыбнешься... Вообще напьемся, как в тот вечер, когда ты бросила Бабьегородского…

Она. Да нет же... как-то все у тебя... его бросила, тебя подобрала. Это тебе все просто. Стала бы я жить с тобой, если бы так легко от одного мужика к другому... Только бы ты меня и видел. Нет, я задолго ушла.

О н. Хочешь, я сам скажу, почему ты его бросила?

Она. Тебя никто не просит.

О н. Если бы осталась, ты бы просто спилась.

Она. Перестань!

О н. Что такое твой Петечка? Комсомольский поэт, комсомольский драматург...

Она. Ну что за бабские выходки!

О н. Нет, нет, ты послушай... Он, конечно, добрый парень, но... какой он писатель? Писатель – это человек, который всю свою жизнь, всего себя вгоняет в слово – всю свою жизнь, все прожитое – без остатка. Всё на продажу… А Петечка… так, торгует тем, что под руку подвернется. А иногда и вообще чужое перепродает.

Она. Высказался? Ты злой и завистливый. Как ты можешь? Ты, ты... у нас с тобой даже выпить не на что... Зато сейчас я бы ездила по Москве на зеленом «Мерседесе», как Анька ездит.

О н. Сейчас ты ездила бы в инвалидной коляске. Ты бы давно уже спилась от тоски. И Петечку бы утопила. Петечка слабый, а ты баба въедливая, сильная... Да, да, не маши руками, сильная... К тому же он любил тебя без памяти. А ты… что бы он ни писал, ты смеялась над ним, ты на все говорила, что это полное говно, что он сам — полное говно. Говорила или нет? И делала вот такое лицо... И пили, пили… А теперь? Театральная афиша пестрит Петиным именем. Освободился... Сначала купил кооператив, потом «Мерседес», теперь вообще может позволить себе менять жен, менять машины... Мне спасибо, это я вас обоих спас.

Она. Ты спас! Постыдился бы говорить. Оглянись вокруг: это спасение?

О н. Спас, спас... Что бы ты ни говорила — спас.

Она. Я сразу поплыла, ты хочешь меня напоить, да?..   В тот вечер, если хочешь знать, я тебя вообще не заметила — так, танцевал там какой-то хмырь, кривлялся — и все... Я влюбилась вовсе не в тебя...

О н. Ты влюбилась в меня. В мою красную рубаху.

Она. Да ничего подобного!

О н. Ты влюбилась в меня и той же ночью стала моей женой.

О н а. Я влюбилась не в тебя, а в твою Регину. Какая баба! Я в нашем редакционном болоте никогда таких не видела: красивая, умная, свободная. Главное — свободная. Это удивительно: есть женщины, которые образуют вокруг себя какое-то поле свободы. Регина тогда была сердцем компании… а ты…

Он. И все-таки ты уехала со мной.

О н а. Что ж, гормоны, алкоголь… Не с ней же мне ехать. У меня нормальная ориентация.

О н. Ты уехала со мной… А наутро я улетал в командировку в Армению, и ты полетела со мной, и уже из Еревана мы дали телеграмму в твою редакцию… Это было прекрасно, прекрасно, прекрасно, что бы ты не говорила! (Встает и подходит к «стене», обращенный в зрительный зал, ) И этот мой репортаж… Стоп! Вот! Газета «Неделя».! (Смеясь, читает.) По просьбе читателей… Оловянная свадьба - 10 лет совместной жизни. У этой свадьбы два символа - олово и роза. Олово символизирует гибкость  -  за 10 лет брака супруги научились чутко относятся друг к другу и многое понимают с полуслова…. Вот!  Алая  роза символизирует любовь и страсть…. Ну, вот же!.. Любовь супругов прошла первое десятилетнее испытание и теперь не боится ни острых шипов,  ни  преград…Вот!...Не боится? Не боится…Слушайте, слушайте!  На оловянную свадьбу приглашают всех кто присутствовал на бракосочетания…Вот! Что мы и сделали только что!.. И вот главное: по старому обычаю, ночь супруги проводят в постели, усыпанной лепестками роз… А? Почему бы нет?

Она. Все это чепуха. Просто «Двин» приноси почаще. Ах, босые девушки с подоткнутым подолом…

Он. А острых шипов ты. не боишься?   Ты  прости меня... Я в последнее время очень чувствую свою вину перед тобой... Я тебя очень люблю... Мне очень повезло в жизни...

О н а. Да, конечно, я баба неплохая. Смотри-ка, светать начинает. Давай-ка мы сейчас...

Звонок в дверь. Оба замирают.

О н. Нет, это что-то не то. Ночью не арестовывают. Права не имеют. Посмотри, там все та же машина или еще подъехали?

О н а. Не хочу. Какая разница. Надо открыть. (Садится все в то же кресло.)

О н (уходит, но вскоре возвращается, смеется). Сосед сверху. Гринек его зовут… сигареты принес, где-то раздобыл … Вижу, говорит, у вас свет горит .. Он еще и на троих предлагал, но я отказался…

О н а.  А нам и на двоих хорошо… У нас оловянная свадьба… Совсем светает… Задерни шторы. Не хочу, чтобы день начинался. Ну его. Садись, допьем… Жалко, что ты не в красной рубахе…Тихонечко спой что-нибудь. Из Окуджавы… И лепестки разбросай.

Затемнение. Конец первого действия.

 

Действие второе

Там же. Полдень следующего дня.Пустая комната.

Он входит, видимо, с улицы – ставит на стол коробку с пирожными.

 

О н (громко). Ау, пирожные приехали… Ты заметила, телефон еще утром включили?... (Набирает номер.)  Одиннадцать часов пятьдесят шесть минут... Какой день! Солнце светит, телефон работает, горячую воду дали… Попугай соловьем, соловьем выщелкивает!.. У подъезда чисто, нет никакой машины. Нет – и всё! . (Раскрывает окно.)  Побелим потолок, и надо будет окна помыть… Все, начинаем новую жизнь! Будем завтракать, включаю самовар.

 (Она выходит из ванной).

Господи, ты ослепительно хороша. Скинь халат, я не нагляделся.

О н а (спиной к залу, лицом к Нему на секунду распахивает халат). А это не стыдно — в нашем возрасте, и так вот...

О н. Ты слишком много думаешь, что стыдно, что не стыдно. Это всегда мешало... Одиннадцать часов пятьдесят шесть минут... Пока ты не оделась, пошли, ляжем и будем спать дальше... Вообще отбросим все дела, весь день проведем в постели.

О н а. Ну, конечно. Разгулялся…Сейчас ты пойдешь за детьми.

О н. Но ты же сегодня потрясающе хороша.

О н а. Ах ты миленький... Всё... Отстань... Свари лучше крепкий кофе... Ой, пирожные. Из Столешникова?

О н. Знаешь, когда ты ласковая, в жизни ничего больше не надо. Если бы так всегда, я бы и писать перестал... Ничего не надо. Никаких книг, никакой правды, никакого успеха. Только твоя любовь, твоя нежность. Ты моя правда и мой успех… У меня же звериное обоняние... О, как ты сладко пахнешь...

Она. Ну, все, запел, запел свою песню... Школа для попугая. Пойди, научи его.

О н. А ты поговори со мной... о любви поговори.

Она. Терпеть не могу эти разговоры… Нет, так кофе не варят! Сколько лет учу, и все без толку… лучше я сама. Кофе требует сосредоточенности. Нельзя варить кофе и болтать о постороннем..

О н. Но почему?

О н а. Что почему?

О н. Почему за всю нашу совместную жизнь я ни разу не услышал от тебя трех простых слов: я… тебя… люблю.

О н а. А нужны слова. Двух дочерей тебе мало…Тсс. Закипает… Молчание… Готово! А что толку говорить? Ты разве поймешь?... Теперь пусть чуток постоит… Ты — глухарь, токуешь один и ничего не слышишь...  У тебя в голове всегда что-то свое крутится. Механизм такой: крутится, крутится, крутится – тзынь! – и начинают выскакивать слова, слова слова. Чукча – не слушатель, чукча – оратор. Слова, слова…

О н. Вначале было слово…

О н а. Раздельно…

О н. Раздельно что?

О н а. Говорится и пишется раздельно: в… начале…  Понимаешь? У тебя наречие: вначале… потом… Вначале слово, потом пиво… или что-нибудь там еще. А если раздельно: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»… Другое Слово, это вообще не о словах… У Регины есть замечательная статья, называется «Слово как вечность»…

О н. Вы с Региной – ого-го! Слушай, есть серьезный разговор. В нашей жизни произошли важные изменения.

О н а. Все, кофе готов. У нас каждый день важные изменения.

О н. Нет, действительно важные. После сегодняшней ночи… Я, в конце концов, принял важные решения и даже уже кое-что сделал. Ты должна меня понять. Я не мог поступить иначе.

О н а. Ну что еще?.. Ополосни-ка чашки, а я сяду: после всего  меня что-то с утра уже ноги не держат. Увы, уже не юные любовники. (Пытается поймать моль.)

О н (сходил на кухню и возвращается с мытыми чашками). Моль где-то в буфере. Или за буфетом,.. 

О н а. В буфете пусто. Даже посуда – вся грязная в мойке.

О н. Все равно, надо найти, что жрет.

О н а. Нет, это самец летает... Он просто летает, он не жрет... Дашка где-то вычитала: самец летает, а жрет самка... Маленький такой червячок, самочка, сидит где-то и жрет, жрет. Самец крылья расправил, летает, а самка работает, жрет, ей семью кормить… Ну говори, что там у тебя?

О н. Махоркой надо посыпать, махоркой. В прежние времена от моли махоркой посыпали. Русская моль на нынешние средства не реагирует…  Ладно, садись. Разговор серьезный.

О н а. Про махорку?

О н.  Про жизнь

О н а. Точки над i?

О н. Ну да, ну да… Значит, так…(С расстановкой.) Я… перешел… через площадь.

О н а. Видела утром. Вышел из дома, перешел через площадь и вошел в подъезд редакции. Гостей приглашал?.. Пирожные из редакционного буфета, увы, не из Столешникова. Эклеры узнаю: мои любимые.

О н. Я перешел через площадь и в прямом, и в переносном смысле.

О н а. То есть?

О н. Не знаю, как сказать… Миленькая, ты должна понять меня… Я утром проснулся…Пойми, вся моя жизнь – в тебе. Я не могу жить без тебя, не могу расстаться с тобой. Не могу, не могу, не могу. Не могу думать о том, какие страдания ждут тебя, детей… Утром проснулся и понял, как я должен, как я обязан поступить… В общем, утром я позвонил Ферапонтычу – ты знаешь, в 9 он уже на месте – и пошел к нему и сказал, что готов покаяться в грехах…

Она поперхнулась и закашлялась. Он бросился к ней, но она жестом остановила его.

О н а. Не трогай меня! Сядь на место. Говори.

О н. В общем, с понедельника жизнь меняется: я выхожу на работу в должности зама главного…

О н а. Как это?

О н. Ну что… Пришел… Сперва просто посидели, так, хорошо поговорили, душевно. Старик все понимает. Мы 15 лет вместе проработали... Все понимает… Потом он при мне позвонил по «вертушке» (жест пальцем в потолок)… Не знаю, с кем он говорил, но мне сказал, что там приняли это с удовлетворением. Понимаешь, никакой кровожадности, оказывается, никто не хочет скандала… Конечно, что сделано, то сделано. Книга вышла. Надо будет только сказать, что на Западе ее издали против моей воли.

О н а. Кому сказать? Когда сказать? Но это же не так! Ты сам переправлял ее. Сам давал добро…

О н. И все-таки надо сказать, как просят… ничего не поделаешь, таковы правила игры. Теперь рукопись второй книги… Кстати, они о ней уже все знают и у них копия есть… Эту рукопись как бы сдаем на вечное хранение в архив…

О н а. В архив КГБ?

О н. Ну, вроде того… Что еще? Самое главное: уже в субботу утром запись в Останкино. Торопятся успеть перед Пленумом ЦК. В этом смысле все очень удачно, очень удачное время: Пленум. Эфир в субботу же вечером по Первому. Что говорить, можно голову не ломать – дадут перед записью, прочитаю… Ну, и все, мы свободные люди.

О н а. Даже уже кое-что сделал… Нет, нет, нет!

О н. Да, да, да. Кстати, Ферапонтыч тебе привет передавал. На следующей неделе все ребята к нам собираются – мое возвращение отпраздновать. «Многоуважаемый буфет» и все такое…

О н а. Ну нет же, ты все врешь. Как это? Вдруг… Не верю

О н. Позвони Ферапонтычу, телефон редакции, поди, не забыла? Номер приемной – 2-12-33. Скажи, что ты – моя жена, тебя соединят.

О н а. Ну-ка… Господи, не может быть! (Набирает номер.) Василия Ферапонтовича, пожалуйста…. Спасибо…(Кладет трубку.) Уехал в ЦК, будет завтра.

О н. Небось, поехал утрясать мое дело… Позвони ребятам в секретариат, они в курсе.

О н а. Никому я звонить не буду… Какой позор! До какого позора я дожила!.. Никак… Что ты натворил? Что ты натворил? Как жить – не знаю…

О н. Ты не рада? Все кончилось, все хорошо.

О н а. Рада? Чему рада? У меня муж умер. И с этим трупом мне дальше жить. Каждый день, каждый день…

О н. Ну, что ты говоришь… Не я первый, не я последний. Назвать фамилии? Якир, Красин, священник Дмитрий Дудко, Звиад Гамсахурдия в Грузии… Да мало ли их, не таких известных… Выступали, покаялись – и ничего, живут себе вполне благополучно…

О н а (не слушает). Как там … слепым умирать проще, слепой идет через площадь… Слепой идет через площадь… Нет, я с тобой жить не буду…Слепой… Душа слепая.

О н. Будешь.

О н а. Все, отойди от меня.

О н. Ладно. Я все это придумал.

О н а. Что придумал? Зачем?

О н. Ну никакого покаяния не было. Ничего не произошло. Я все это придумал.

О н а (чуть помедлив, бросается на него, пытается дать пощечину). Ах ты скотина, поддонок, мерзавец.

О н (ловит ее в объятья, крепко прижимает к себе). Я должен был… если бы ты обрадовалась, клянусь, я так и поступил бы… Клянусь, я так и поступил бы…

О н а (отстраняясь). Долдон, чурбан деревянный… Любит он, видите ли… Дурак, ну, дурак. (Смеется.)

О н (встревожен). Что смешного? Ты в порядке? Выпей, тут еще остался глоток.

О н а. Ну, дурак… Ладно, я устала переживать твою глупость.  Все. Забыли и никогда не вспомним. О, господи, какой дурак, проверку устроил… Фу. Никак в себя не приду… Лдано. Живем дальше…

О н. А машины-то внизу нет.

О н а. Как же нет – вон они стоят. Немного отъехали и встали поудобнее, чтобы не крутить головой, а прямо смотреть на наш подъезд… Да шут с ними… И об этом думать устала. Есть вещи поважнее… Фу, какой дурак, я даже не ожидала!.. Тут мама без тебя приходила. Танюша удачно пописала в горшочек, и мама принесла анализ. Очень хорошая моча, можешь посмотреть, я в холодильник поставила…

О н. По дороге в поликлинику посмотрю… Кофе допить можно?

О н а. Да нет, анализы с утра принимают, теперь уж завтра новый возьмем… Давай-ка собирайся за детьми… (Ловит моль.) По дороге зайди на палашевский рынок, нет ли там где махорки…Но ты же был в редакции, я видела, как ты перешел через площадь…

О н. Ферапонтыч, позвонил утром, попросил зайти, попрощаться. Ты спала, я на кухне разговаривал. Его выгоняют, уже приказ был… У него дочь вышла замуж за француза и уехала в Париж, а у них в ЦК это не положено. Выговор по партийной линии – и на пенсию. Когда я пришел, он вещички уже собирал в кабинете, … На столе как всегда стакан в подстаканнике, ложечка. Все думают – чай. А у него там коньячок. Все 15 лет, что я с ним проработад… Знаешь, что он мне сказал на прощание? Проводил до лестницы, посмотрел, что никого нет вокруг, обнял, и на ухо сказал: «Как хорошо, что ты такой молодой. Ты им еще много крови успеешь испортить»… Бас до сих пор в левом ухе гудит…ну, и аромат коньяка…  Это он такой смелый, потому что вслед за дочерью отваливает – в Париж.

О н а. Ферапонтыч, милый… Ну, ты меня встряхнул… Ладно, у него своя жизнь, у нас – своя. Дети, ремонт… А сил ни на что нету… Мне вот в детскую поликлинику идти, врача на дом вызывать, а у меня при одной мысли спазм. Ждешь: обхамят, обругают... и ничего от них не добьешься... У Таньки хронический тонзилит, а наша врачиха говорит: «Девочка что-то не то съела...» Помнишь, в прошлом году Дарья болела скарлатиной — это было всем очевидно, а у них записано — простуда. У ребенка шелушение, а врачиха твердит: «ОРЗ». Нельзя статистику портить…Танька почти месяц у бабушки — забирать, не забирать? Как дезинфекцию делать? ОРЗ — и все тут... Только уж когда из платной поликлиники вызвала, добилась... Приехала старушка-доцент — точно, была скарлатина, — все рассказала, объяснила...

О н. Офонареть можно! Ну что мы здесь сидим? Давай уедем...

О н а. Как уедем? А переплетный бизнес, который так хорошо разворачивается?

О н. Смотри, что значит хорошая ночь: расслабилась, на меня не бросаешься, иронизируешь…  А если без иронии, меня тошнит от запаха казеинового клея. Понимаешь? Тошнит физически. Аллергия.  Я перед работой фенкарол принимаю…

О н а. Прости, милый. Все понимаю. Я сама боюсь этих книг, эту твою бульдожью пару из гастронома. Очень уж как-то все подозрительно хорошо и кстати. Севочка этот, ох…Провокации боюсь. Провокации – у них обычное дело.… Кому это из диссидентов пришили спекуляцию: он коллекционер, одну картину купил, другую продал… тут же, хоп, пожалуйста, спекуляция. А этому в Питере… как его?… изнасилование.. Хельсинкская группа, тишайший интеллигент, примерный семьянин… Женщина, которую он якобы изнасиловал, на суде говорит, что никогда его в глаза не видела… Куда там! Приговор, две статьи: антисоветская агитация и пропаганда… и плюс изнасилование – чтобы сидел прочнее… Боюсь, боюсь, боюсь… Книги надо внимательно просмотреть, нет ли библиотечных штампов, не краденые ли?

О н. Вряд ли, не тот уровень… Современный Елисеев… От него дети всех этих отовариваются (жест пальцем в потолок)… Нет, миленькая, так дальше жить нельзя. Давай-ка мы с тобой прямо сейчас, вот здесь вот, не выходя из дома решим, как нам дальше жить: уезжать, не уезжать. Все за и против. Вот прямо здесь и сейчас: да, нет – и всё!, Раз и навсегда, закроем тему. Как сейчас решим, так и поступим. Согласна?

О н а.  Давай погадаем.

О н. Как это?

О н а. Вот этот фолиант откроем наугад – и узнаем, что нас ждет.

Он (смеется). Нет, миленькая, я по книгам не гадаю. Боюсь. Это ведь может быть обратная зависимость. Может, таким образом ты сам назначаешь себе судьбу… До этого момента все могло быть и так, и этак, а ты открыл книгу, ткнул пальцем наугад – и все, ловушка захлопнулась, так теперь и будет…. Нет, правда, я тебе не рассказывал? Моя покойница-мама в молодости любила гадать по стихам Брюсова: открывает книгу – и. не глядя, пальцем на строку. И вот когда я родился, она открыла наугад и читает: «Каменщик, каменщик, в фартуке белом, // Что ты там строишь, кому? // Эй, не мешай нам, мы заняты делом, // Строим мы, строим тюрьму». А! Ужаснулась и вообще перестала гадать, никогда в жизни больше…

О н а. Что же ты 10 лет назад не рассказал мне эту историю? Я бы крепко подумала, оставаться с тобой или нет.

О н. Сам забыл… Нет, конечно, никакой мистики: книга открывается в том месте, какое и до тебя чаще открывали. Станицы незаметно мнутся, засаливаются, на корешке клей разрушается. Это я тебе как переплетчик скажу. Вот на этом фолианте я даже отсюда вижу, где его часто открывали. Можем открыть и что-нибудь узнаем о прежнем владельце.

О н а. О бульдожьей паре?

О н. Нет, он только позавчера приобрел… А это место, видимо, открывалось и открывалось не один десяток лет… Хочешь, открою?

О н а. Страшно. Я даже не заглянула, что за книга. Вдруг там что-нибудь такое…

О н. Да ладно, мы же не гадаем.

О н а. Ну, давай, я на всякий случай зажмурилась и кулачки держу.

О н (открывает. читает). Блажени изгнани правды ради: яко тех есть царствие небесное…

О н а. Ой.

О н. Что?

О н а. Хорошо-то как! А ты говоришь, мы не гадаем…

О н. Ну, если гадаем, то валить надо … Будем изгнании – и обретем блаженство. Разве не так?

О н а. Читай, читай еще!

О н (читает). Вы есте соль земли: аще же соль обуяет, чим осолится; ни во чтоже будет ктому, точию да изсыпана будет вон и попираема человеки. Вы есте свет мира: не может град укрытися верху горы стоя: ниже вжигают светилника и поставляют его под спудом, но на свещнице, и светит всем, иже в храмине суть… Все. Трудно на церковно-славянском, призабыл. А ведь когда-то в университете свободно читал, даже курсовая была по Лихачеву.…

О н а. Были же люди… всю свою жизнь, каждый день открывали и читали  Нагорную проповедь. Читали, утешались, молились, верили. Сейчас есть такие?

О н. Ты же знаешь, я равнодушен к религии, к мистике особенно. Нет, правда, нет глупее занятия, чем гадание. Сами, сами творим свою судьбу. Вот ты скажи, наши дети, Даша и Танюша, когда вырастут, простят нам, если мы, имея возможность повлиять на их судьбу, не увезем их отсюда, и они вырастут с этими учителями, с этим постоянно врущим телевидением, со всеми этими постоянными, постоянными страхами? Простят, что мы сами не  уехали и их не увезли?..

О н а. Жалко, что не увидел машину. Посмотрел бы, новые там или уже знакомые? Сколько их всего задействовано? Восемь? Шестнадцать? Тридцать два? Люди, машины, над ними офицеры, генералы… Кошмар! А тут мы с тобой. Вдвоем... Смотри, осталась моя рюмка с коньяком. Выпей… Ты как-то с утра все слишком всерьез.. Да ты и не поел ничего. Хоть бутербродик съешь. Или в редакции позавтракал?

О н. Наш завтрак как-то плавно перетекает в обед.

О н а. А никуда не хочется. Просто посидеть хочется.

О н.  Нет, ты не уходи от разговора… А ты сама? Тебя здесь надолго хватит? Ты еле тянешь, а если и впрямь что-то случится со мной, с тобой?.. Ради чего? Кому здесь нужна правда? Людям с этой правдой на ту же работу идти, на тех же партсобраниях высиживать... Давай уедем. У меня замыслов до конца жизни хватит. Сиди и пиши... Где-нибудь в Штатах или в Европе найдем тихий провинциальный университет... Уедем, а? Я скажу Севочке, что мы хотели бы уехать, и я уверен, через месяц мы получим вызов и разрешение… Миленькая, ты и дети мне всего дороже…

О н а. Мне больше нравится идея насчет махорки. Все старинное – надежно. Сгоняй на Пелашевский рынок, может быть, там махорка есть?  И еще… если белить потолок, буфет надо полностью закрыть старыми простынями. Потом займись, пожалуйста.

О н. Не хочешь разговаривать… Хорошо, я иду за детьми, я иду за махоркой на Палашевский рынок, потом закрою буфет простынями. Так ты хочешь?

О н а. Не кричи, а? У меня голова болеть начинает... Ты устал, миленький, и выглядишь неважно. Телефон работает, ты бы позвонил Петьке — может, один к нему съездишь? Поживи у него пару дней. Кстати, он в восторге от твоей новой работы — вот и поговорите...

О н. Рукопись.

О н а. Что рукопись?

О н. Рукопись куда-то деть нужно.

О н а. Уже дела… Ты говоришь, что нас постоянно слушают, и вслух спрашиваешь, куда деть рукопись.

О н. Глупо, конечно. Но теперь это все равно. Одну фото-копию Ферапонтыч с собой увез. (Смотрит на часы). А он уже пятнадцать минут, как в воздухе.

О н а. А сказали, в ЦК уехал.

О н. А что ж тебе скажут? Предал святое дело партии и отвалил к дочери в Париж?

О н а. (подает ему телефон). Звони.

О н. Куда?

О н а. Бабьегородскому звони.

О н. Ты с ума сошла? Какой Бабьегородский, какой отдых, когда я вижу, что дома полный развал, что дети больны, что ты... Скажи, зачем мы бережем этот буфет, похожий на большой фигурный гроб, поставленный вертикально? Для какой жизни? Здесь он тебе не нужен, туда его не потащишь – да его и не выпустят, музейная ценность...

Она. Здесь... там... Хорошо, предположим, мы уедем. Уехали... А кем мы там будем — в Америке, во Франции — где?

Он. Я не знаю... Кем? Не пропадем... Первую книгу вон по всем «голосам» читают… Ой, да какая разница — кем? Просто людьми... Поедем куда-нибудь, где скарлатина называется скарлатиной, колбасой именно колбаса, а человек значит то, что могут его руки и голова, а не то, что он врет на партсобрании, — есть такое место на земле?.. Не все ли равно, где и кем — мы будем просто людьми, просто людьми.

Она. Да я тоже думала... Знаешь, Петька получил большое письмо от Рыжего. Три года, как он уехал, и уже купил дом в пригороде Бостона. Двухэтажный особняк с двумя балконами. Машина. За домом — бассейн... Живут же люди.

О н. Рыжий! Рыжий — гений предпринимательства, у него не жалкий переплетный бизнес -  ему здесь делать нечего.

Она. Он звал тебя, говорил, ему нужна твоя голова.

О н. Не бойся, не пропадем... Да и ты... Европа ждет твои игрушки а ля рюсс. Можно наладить массовое производство...

О н а. А собаку? Собаку выпустят? А попугая?

О н. И собаку, и попугая, и мамочку твою: мы едем, едем, едем в ладекие края – веселые ребята, хорошая семья

О н а. И у нас будут другие занавески на окнах? А ностальгия?

О н. По занавескам?

Она. И по занавескам тоже — я же к ним привыкла... Я так разнервничалась, что съела все эклеры.

О н. Кстати, редакционная буфетчица… как ее там… тебе привет передавала. Помнит. Тебя все помнят и любят…  А отпуск, думаю, мы проведем на Майами... но зимой это, говорят, не так дорого и народу немного... Ну что, мы принимаем решение?

Она. А книги? Все загоним?

О н. Нет, возьмем всю русскую классику и по истории России.

Она. Зачем? Разве мы будем русскими?.. Вон у Рыжего дети не хотят говорить по-русски. Он так и пишет: «Сволочи дети совсем не говорят по-русски...» Неужели и наши? Как это? Наши девочки — и не русские... А мы с тобой?

О н. Можно подумать, что без колбасы «собачья радость» ты — уже не русская... Без этой поликлиники, без Дашкиной учительницы, без подслушивающих жучков, которые где-то здесь записывают трагикомедию нашей жизни... Что это значит - быть русским?

О н а. Поехали в Канаду. Люди говорят, там климат, как у нас, и тоже березки…

О н. Нет, нет, Канада – провинция. Это разные там мормоны уезжали в Канаду. Они крестьяне,  им и в провинции хорошо… Нам нужно что-нибудь более оживленное. Движение интеллекта, дискуссии…

О н а. А мы кто?... Представляешь, Дашка выйдет за испанца, Танюша – за бразильца. Даже по карте страшно смотреть:  где Испания, где Бразилия, где мы… и внуки будут испанцами, бразильцами… А мы состаримся и упокоимся на ухоженном кладбище где-нибудь… Где?..  Где мы упокоимся?

О н. Ну вот, здрасьте, мы уже и упокоились.

Она. Да нет, вправду, все ужасно надоело, я так больше не могу... Когда мы сделаем ремонт? Когда у нас будет десятка — купить шкафчик на кухню? Когда мы выбросим зассанные матрасы и купим детям новые кроватки? Что же мы за несчастные люди... Ну, я еще могу понять, почему у нас сейчас нет денег, но почему раньше-то мы были нищими? Мы были нищими и тогда, когда оба работали и зарабатывали не хуже других. Всегда только-только, всегда тянулись, тянулись... Всегда стоишь, высчитываешь перед каждой тряпочкой, перед каждой вещичкой... Почему?.. Живем... Дети — нищие, я — старая, злая, нищая баба…Колготки дырявые выкинуть страшно — вдруг пригодятся. И складываю, и складываю... Психология нищеты — и понимаю, а выкинуть не могу.

О н. Страна нищая. Все вокруг нищие…

О н а. Ну да, всё за то, чтобы уехать… Нищая страна, мы нищие… Судьба у нас такая. Было бы куда спокойнее, если бы мы остановились где-нибудь там, на полпути... друзья здесь под абажуром, «многоуважаемый буфет», анекдоты про начальство... Жизнь наша прошлая дурацкая, несерьезная... Но теперь…  Мы что-то поняли в этой жизни… и оказались беззещитны перед этими бандитами. И они к нам придут… Ты, я и наши маленькие девочки... Все правильно. Профессия. Ты не мог иначе, ты умница... Но я никак к этому не привыкну. Да и как привыкнешь? Я не рассказывала тебе самых страшных снов. Когда они входят ночью и убивают нас всех. И девочек. Я боялась это рассказывать. И ты знаешь... после этих снов я поняла, что все правильно, что истина именно в том, что все, что произошло с нами, — твои книги, наша жизнь — все правильно... что даже если убьют, то... Вот до какой мысли я доросла. Вот какой опыт. Неужели мы этим не дорожим? А там этот опыт зачем?

О н. Страшно. Слушать тебя страшно. Ты тяжело больна. Диагноз: утрата чувства самосохранения... Разве человек не имеет права изменить свою судьбу к лучшему? Разве человек, покидая тюрьму, перестает быть самим собой? Разве детей не надо спасать?

Она. Неужели все, что мы поняли, все, что следует из нашей несчастной жизни, — это то, что нужно уехать?.. Тогда почему мы не уехали раньше? Когда Рыжий звал тебя,  ты сказал, что хочешь понять себя в этой жизни...  И мы поняли себя. Мы эту жизнь поняли. Мы поняли Регину в мордовском лагере, поняли Ванечку Скоробогатова в гробу, поняли тех мальчиков, которые, рискуя свободой, а может, и жизнью, по ночам печатают и распространяют твою книгу в «самиздате», поняли, наконец, старушек у портрета Ленина... Мы поняли Россию… И если мы уедем, не только мы останемся без России, но и Россия – без нас… Мы оставим Россию тем, что внизу в машине… Понимаешь это?  Да, нам страшно здесь, в нашей стране, в нашем времени.  .. Но мы же не только во времени... Есть же Слово – с большой буквы, вечное противостояние добра и зла. И в этом вечном – о, нет, мы не одиноки... Это надо понять и принять... Надо жить в этом Вечном... Разве эту судьбу мы не приняли на себя уже тогда, когда ты сел писать свою первую книгу? Куда же нам ехать? Если, конечно, мы всерьез все это — и детям, и друг другу, и сами себе... И тем мальчикам, которые перепечатывают твою книгу для «самиздата» Всем всё всерьез... Перейти через площадь можно только один раз. И мы перешли –  оттуда сюда. И другого пути уже нет… Но решиться страшно. Страшно, боже, как страшно!... Может быть, все-таки уехать?

О н. Нет, друг мой, я — не пророк. Я – так: вначале было слово, потом пиво… Пророк – ты. Очень, очень плодотворные идеи — сама-то чувствуешь?

Она. Не говори… Ты всегда торопишься и никогда не додумываешь до конца. Кавалерист, все скачешь… И опять ничего не понял. Это все – твое, твое. Просто до конца додуманное. А я... Я – баба с коромыслом, ведра мои ты наполняешь… А самой мне все это не нужно. Мне бы сидеть где-нибудь тихо, незаметно... согреться бы... растить детей... Какая там вечность! О вечности мне страшно думать.

О н. Ну и что мы решили в конце концов.

О н а. А ничего мы не решили. Потому что здесь нет решения.

О н. Все. Хватит. Если что-то делать, то делать. Скоро уже три, а у нас еще день не начался. Идти за детьми? Я пошел... Могу зайти на Палашевский рынок, в школу — что нужно было учительнице? Каникулы — что ей понадобилось? Тебе в поликлинику — одевайся и иди. Можем выйти вместе... Или, может быть, все-таки белить? Если да — начинаем... Крутиться надо, крутиться...

Она. Ты иди, иди... Я немножко посижу и тоже пойду потихоньку.

О н. Нет уж... Я уйду, а ты опять ляжешь и укроешься с головой.

Она. Хорошо, мы выйдем вместе, только ты меня не торопи. Можешь пока помыть посуду и научить чему-нибудь попугая. (Выходит, чтобы одеться.)

О н. Посуда потом… Я жду...

(Она появляется в новом платье.)

О, боже! Что за платье? То самое, английское? Королева. А это ничего, что так надеваешь? Не подходи к столу, здесь что-то... пятно посадишь...

Она. Ты скажи, нравится?

Он. Да я в этом ничего не понимаю.

О н а. А вот Петька своей третьей жене все туалеты сам выбирает. Она моложе его лет на двадцать, и он наряжает ее, как куколку... В каких она платьях — обалдеть! Я как-то на улице видела — люди оборачиваются.

Он. Ну что же, у него есть на что. А у меня — увы... Да, честно говоря, ты мне как-то больше... вообще без платья...

Она. Замолчи! Надо же, какой чурбан бесчувственный... А как я себя чувствую — тебе наплевать.

О н. Мне кажется, уже пятнышко.

Она. Ничего, отдадим в чистку. Оно хорошо чистится.

Он. Не понимаю. Собираешься купить?

Она. Соседка приходила утром, и я сказала, что беру.

О н. Почем?

О н а. Стыдно сказать вслух. (Пальцем пишет на пыльной поверхности буфета.)

О н. Ты что, рехнулась?

О н а. С деньгами она может потерпеть до завтра.

Он. А что будет завтра?

Она. Не знаю... Отвези шубу в ломбард... ты же сам вчера говорил: «Давай купим платье»...

О н. Я говорил? Предположим, я говорил — ну и что? Не так же вдруг. Ты пользуешься моей добротой. Вымогаешь у меня, а потом я должен выворачиваться наизнанку, чтобы выкупать все это? Что?!

Она. Посмотри на свои тапочки.

О н. Тапочки?

Она. Ты помнишь, как я купила тебе эти тапочки? Ты устроил гнусный скандал. Ты кричал, что нельзя тратить деньги на лишние вещи, что тебе не нужны тапочки, что ты готов босиком ходить, только бы не тратить деньги попусту... несчастные тапочки...Я, я…

О н. Стоп. Еще два слова, и мы свалимся во вчерашний кошмар. Все. Я сейчас снимаю трубку и делаю два звонка. Первый – Севочке, и говорю, что мы не прочь получить вызов на эмиграцию. И второй – директору гастронома. Я продаю «многоуважаемый буфет». Этих денег хватит на время, пока будет оформляться разрешение на выезд.  (Звонит телефон. Он берет трубку.) О, Севочка, ты очень кстати. А я хотел тебе звонить. У меня тут одна идея созрела, надо бы срочно повидаться… Что, что?...(Пауза, по мере того, как слушает, меняется выражение лица.) Как это произошло?. (Снова долгая пауза.) И сколько экземпляров… Хотя, конечно, какая разница... Спасибо… Ладно, потом. (Кладет трубку.) Вчера арестовали племянника Регины -  он перепечатывал мою книгу для «самиздата». Я же говорил, не надо этого делать… Изъяли шесть экземпляров. Севочка предполагает, что сегодня, возможно, придут за мной…

О н а. Что надо делать?

О н. Пойду, закрою дверь: когда пришел, я хотел мусор вынести, но увидел тебя - и все забыл…

О н а. Забыл! Как такое можно забыть…

Долгий звонок в дверь.

О н. Ну вот и все.(Берет гитару, садится, наигрывает.)

Снова долгий, настойчивый звонок

О н а. Входите! У нас открыто!

.Затемнение. Звучит голос Булата Окуджавы: «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…»

Конец