Оппозиция 1987 или "Последний диссидент" Повесть в документах

 Скачать повесть

Дочерям Соне и Кате

и их детям

От автора

Летом 1987 года, через несколько месяцев после того, как освободился из лагеря, где отбывал срок за «антисоветскую агитацию и пропаганду», я написал документальную повесть «Я – особо опасный преступник» - об аресте, следствии, суде и пребывании в лагере. Повесть выдержала несколько изданий – и у нас в стране, и за рубежом, и, насколько я могу судить по статистике моего персонального сайта, к ней до сих пор обращаются довольно часто.[1] Однако все, что описано в повести, имело и свою предысторию, и свое продолжение. И теперь, как мне кажется, пришло время более полно представить сюжет о судьбе человека, который в силу… не знаю, в силу чего… в силу своей психической организации, характера, душевного устройства, культурной традиции и т.д. – стал деятельным (именно деятельным) противником тоталитарного (коммунистического) режима в пору его поздней истории – в семидесятые-восьмидесятые годы.

Уже в новейшее время, в начале 2000-х журналисты прилепили мне кликуху «Последний диссидент», - и я ее принял без обиды, даже с некоторой гордостью. Вернувшегося из горьковской ссылки академика Сахарова журналисты спросили, считает ли он себя диссидентом. «Если под этим словом вы понимаете честность и независимость, то скажу, что хотел бы считать себя диссидентом»…[2] Вот здесь, в этой новой повести речь и пойдет о некоторых обстоятельствах жизни, о делах одного из последних советских диссидентов.

Завидую людям, умеющим вспомнить подробности и детали событий многолетней давности. Для моей памяти 25-30 лет – расстояние с трудом преодолимое, а во многих случаях и непреодолимое вовсе. Конечно, некоторые подробности, бывает, всплывают в памяти весьма четко и ярко, но в большинстве случаев, увы, могу вспомнить лишь канву событий, а подробности и уж тем более мелкие детали – ускользают. Поэтому теперь и пишу не мемуары, - но обращаюсь к жанру документальной повести. Правильнее даже назвать ее «повесть в документах», поскольку мои комментарии будут строго привязаны к тем или иным архивным материалам, свидетельствам современников или публикациям в СМИ. А значит, мне придется много цитировать: не пересказывать же чьи-то воспоминания или суждения как собственные. Да и время, отведенное мне на эту работу судьбой и обстоятельствами, таково, что, я не дерзаю дать широкую картину эпохи «перестройки и гласности»:  дай Бог, успеть в определенной хронологической последовательности вспомнить некоторые события моей собственной жизни в ту пору.

Важно подчеркнуть: предметом этой повести и будут только события, связанные с жизнью некоего человека по имени Лев Тимофеев. Заранее отвергаю обвинения в суетном тщеславии: поверьте, о человеке, жившем под этим именем три десятка лет назад, мне вообще было бы легче писать в третьем лице –  настолько он далек от меня сегодняшнего. Поэтому, кстати, при взгляде в прошлое и возникает вечный соблазн писать не мемуары, а беллетристику, - соблазн, которому я охотно поддаюсь, обращаясь к иным временам и обстоятельствам… Но если с беллетристом можно поспорить, можно подвергнуть сомнению, правильно ли он увидел и оценивает события (хотя, думаю, нет занятия более бессмысленного, чем спорить с беллетристом!), то с документом вообще не поспоришь, тут нет места субъективному взгляду,  и это особенно важно, когда упоминаются реальные люди, реальные дела и события. Только факты, только документы… Было такое время. И мы тогда жили. Как могли.

Итак… социальную роль диссидента в тоталитарном государстве (а такая роль безусловно существует) я принял на себя в начале февраля 1987 года, когда, отсидев чуть меньше двух лет из срока положенного мне по приговору суда (6 лет лагеря и 5 лет последующей ссылки), я вместе с большой группой политзеков вышел по горбачевской «помиловке» из лагеря п/я 389/36  в поселке Кучино Чусовского района Пермской области, теперь чаще поминаемого как «Пермь-36»…

 

1.Начальные обстоятельства

Остановлюсь на некоторых обстоятельствах, предшествовавших аресту  (19 марта 1985 года) и, в частности, на двух недоразумениях, связанных с арестом и, видимо, давно возникших, но проявивших себя позже, уже после того, как была написана повесть «Я – особо опасный преступник» …

Первое недоразумение, на мой взгляд, весьма серьезное, относится к самому факту ареста, - вернее, к процедуре идентификации моей персоны как автора текстов, которые привлекли внимание КГБ и стали основанием для уголовного преследования. Уже в позднейшие времена, относительно недавно, вот как написал об этом в жанре «исторического детектива» известный историк Рой Медведев: «К концу 70-х годов в Советском  Союзе репрессии против диссидентов усилились. Самиздат начал сходить на нет, но число книг и статей, публикуемых за границей анонимно или под псевдонимами, увеличилось… В общем потоке были замечены статьи и очерки о трудном экономическом положении советской деревни, которые вскоре увидели свет  в книге «Технология черного рынка или Крестьянское искусство голодать». На обложке книги стояла фамилия Лев Тимофеев. В диссидентских кругах о таком авторе не знали, и все решили, что речь идет об очередном псевдониме. Видимо, так решили и эксперты из КГБ, которые начали искать автора, близкого к деревне. Однако определить автора оказалось непросто, а он выпускал в свет почти каждый год новую книгу. Появился роман Льва Тимофеева «Ловушка», пьеса «Моление о чаше», еще одна публицистическая книга «Последняя надежда выжить. Размышления о советской действительности». В начале 80-х годов эти тексты часто передавали радиостанции «Голос Америки» и «Свобода».

Автора публикаций КГБ обнаружил только в конце 1984 года, когда оказалось, что он публиковал свои статьи и книги под собственным именем… В диссидентских кругах позднее говорили, что Лев Тимофеев был «найден» не в результате анализа его текстов, а по доносу осведомителя.

Поиски Льва Тимофеева оказались очень долгими. КГБ чувствовал себя уязвленным. Когда авторство удалось установить, Тимофеева арестовали. … Суровый приговор не вызвал горячих откликов – обстановка в стране мало чем напоминала обстановку и настроение середины 60-х. … Ядро диссидентского движения было разгромлено…»[3].

Относительно откликов на арест (или их отсутствия) вспомнить важно, но об этом чуть позже. Сначала же о предположении, что автор был найден и арестован «по доносу осведомителя»…  Нет, для такой догадки нет никаких оснований: хочу думать, что среди моих друзей и знакомых не было стукачей. Говорю так не потому, что наивно прекраснодушен. Просто, если бы таковой оказался и донос решал бы дело – посадили бы раньше: написав работу, я и говорил о ней друзьям, и давал ее читать, и в «самиздат» она ушла довольно быстро. После же того, как в 1980 году она была опубликована на Западе, ее сразу же начали читать «по голосам». На 11 этаже нашего панельного дома в Теплом Стане, в квартире, глядевшей окнами на запад, и мне иногда удавалось даже с помощью маломощной «Спидолы» ухватить сквозь глушилку обрывки собственного текста: замечательно красивым, мягким баритоном, неторопливо, придавая повествованию эпическую широту и размах, рассказывал диктор Юрий Мельников-Шлиппе (Georg von Schlippe) о горестной судьбе рязанской крестьянки Аксиньи Егорьевны…

 «Знаете, сколько Львов Тимофеевых в стране? В одной только Москве и области несколько сотен – и каждого поворошить надо было, пока до вас добрались»,- многозначительно сообщал мне следователь в Лефортове (здесь и, если где дальше встретится, эти персоны я именами собственными не обозначаю: все они на одно лицо и без имени). Не то чтобы следователь держал меня за дурачка, который поверит, – ему и наплевать было, поверю я или нет. Важно было выстроить виртуальную картину «законной» юридической процедуры, «производства уголовного дела»: есть факт тяжелого преступления (антисоветские книги и журналы – вот они, на столе у следователя), проведены широкие и глубокие розыскные мероприятия (просвечены, а возможно, и допрошены сотни Львов Тимофеевых – от старцев до младенцев), в результате установлен и схвачен особо опасный преступник (в застиранных тюремных портках, подвязанных двумя короткими бечевкам, вот он угрюмо сидит за своим отдельным столиком в кабинете у следователя: в Лефортове так было)… Не стану строить догадки, почему арестовали только через пять лет после обнародования первой из инкриминированных мне работ (есть у меня одна мысль,- может, вернусь к ней когда-нибудь позже). Скажу только, что не было необходимости кого бы то ни было «ворошить». И услуги стукача были ни к чему…  Найти автора было элементарно просто: в «Технологии…» есть ссылки на «спецхрановские» документы Центральной сельскохозяйственной библиотеки в Москве. Факт моей работы с этими документами зарегистрирован (кажется, кроме меня они никогда никем и востребованы не были). Доступ к «спецхрану» я получил по письму из журнала, в каком тогда работал. Письмо, по тогдашним правилам, так и осталось лежать в библиотеке - и фамилия, и место работы в нем указаны. Что еще особенно искать-то?  В конце концов,  в приговоре, эти мои изыскания в «спецхране» и были указаны как факт, подтверждающий мое авторство… Искусство же ломать комедию с соблюдением «процедурной законности» при полном беззаконии по сути – было и, насколько можно видеть, до сих пор остается в практике российских спецслужб…

Я, конечно, никогда не стремился обязательно попасть в тюрьму. Написав заведомо крамольный текст, я все-таки соблюдал некоторые элементарные меры безопасности, - в основном направленные на сохранение самого текста: сделал две фотокопии, несколько раз ходил в соседний лесок, разводил костер и, оглядываясь по сторонам, доставал из рюкзака и бросал в огонь черновики – и смотрел, как ветер развеивает по снегу черный пепел сгоревших рукописей (дело было ранней весной). Почему я совершал эти довольно бессмысленные поступки (ну, кому нужны черновики!), теперь объяснить невозможно… Наверное потому, что был обыкновенным советским человеком – никаким не диссидентом.

 Большую часть жизни я прожил в советской общественной системе (50 лет мне исполнилось уже в лагере) и был  продуктом системы, ее частью. Экономист по образованию, журналист по роду деятельности. Последнее место работы до ареста – редакция журнала «В мире книг». Еще раньше – комсомольский журнал «Молодой коммунист». Обычный советский человек. Семьянин: жена, двое детей. С рождением первой дочери, назанимав денег, купил кооперативную квартиру в Теплом Стане и долго за нее расплачивался. Денег от зарплаты до зарплаты едва хватало, а часто и вовсе не хватало. Ни машины, ни дачи. Круг общения – «нормальная советская интеллигенция»: коллеги-журналисты средней руки, школьный учитель истории, школьный учитель литературы, врач-психиатр... Ни с кем из диссидентов даже и знаком не был… Ничего крамольного. Правда время от времени кто-нибудь из друзей давал почитать «самиздат», а изредка даже и «тамиздат» - обычный в то время набор: Авторханов, Джилас, Орвелл и т.д. Еще пытался услышать «голоса», обрывочно, с трудом пробивавшиеся сквозь глушилки. По радио, в основном, и узнавали, что происходит в стране: о деятельности правозащитников, об арестах, судах, приговорах; слушали тексты заявлений, чтение «самиздата», вникали в анализ экономики[4]. Еще на кухне под водку со скромной закуской слушали и рассказывали анекдоты про Брежнева, спорили (или соглашались)  с друзьями (все с теми же журналистами, учителями, врачом)… Словом, жил я обычной советской жизнью… К тому времени (к началу 70-х) в нашем кругу все всё уже хорошо понимали, и каждый из моих друзей мог бы написать книгу о том, до какой степени советская система противоречит даже элементарному здравому смыслу, насколько она античеловечна. Все понимали, под каким прессом постоянного насилия живем... И что же?  Нет, дальше кухонных разговоров это понимание не шло[5].

Что в те годы мешало нам, журналистам, публично говорить, писать, что думали? Почему я не написал на десять лет раньше то, что в конце концов написал? Что мешало? Страх? Да нет, не только страх… или не столько страх… или даже совсем не страх. Ну ведь есть же у каждого человека некие принципы, ради которых он, даже страх испытывая, готов на жертвы, не так ли? Вопрос, стоит ли?.. Сумею ли объяснить… Семьдесят лет репрессий, тотальной пропаганды, всеобщего молчания… да просто-напросто не было у нас внутренней уверенности, что говорить правду в принципе возможно и нужно. Все всё знают – и молчат, а ты куда полезешь? Какой смысл? Ну, скажешь, - что изменится? Кто тебя услышит? Прежде других услышит тебя Первый отдел. Смотри, перед тобой такая махина, колосс, - и ты «смельчак-одиночка», задирая голову, снизу пропищишь ему что-то. Сядешь наверняка, – а толку в твоем героизме?.. Нет, не страх – барьер неуверенности и немоты, ощущение беспомощного одиночества… Другое дело, если ты не один: преодолевать этот барьер, это чувство одиночества как раз и помогали диссиденты-правозащитники в 60-е, 70-е годы, академик Сахаров, ну и, конечно, Александр Солженицын (в моем случае – он  прежде всех иных) со своим «ГУЛАГом» и другими книгами[6]… В какой-то момент и я начал видеть: вот говорят люди правду, - и их читают, слушают. Можно же! - и сам решился… Но в то время говорить, что думаешь, значило еще и демонстрировать саму возможность говорить. Демонстрировать. А на демонстрацию не ходят, прячась за псевдонимом…

Все это, конечно, звучит несколько высокопарно. Но как еще объяснить чувствования, решения, поступки, которые могли стоить, а иным и стоили жизни… А так все вроде просто, обыденно: в один прекрасный день с утра позавтракал, сел за письменный стол и начал писать книгу. Три месяца – и готово… И происходит перелом судьбы, начинается другая жизнь. 

 Ну, вот теперь можно об откликах на арест…,

 Историк (и сам диссидент со славным прошлым) Рой Медведев, конечно, прав: ни с кем из диссидентов я знаком не был и в момент моего ареста в диссидентских кругах никто ничего не знал обо мне.  Вообще не надо думать, что в те советские времена захотел вот человек стать диссидентом – и стал. Это сегодня увидел демонстрацию, примкнул к соответствующей колонне – и пожалуйста, ты уже, считай, в той или иной партии. Или нашел в Сети единомышленников – и пошло общение, договаривайся о встречах… В советские же времена была опасность, что уже первый, с кем поделишься мыслями – будет или стукач, или вовсе штатный гебешник. Да что там – еще и поделиться не успеешь, еще только сам подумаешь – и готово!  У нас в лагере сидел человек со «значащей» фамилией – Бедарьков. Простой работяга, слесарь, он получил свой срок за антисоветские мысли, записанные в дневник, - а дневник тот в его тумбочке нашла уборщица в рабочем общежитии, открыла, прочитала и отнесла «куда надо». И сел мужик (а ей, поди, премию выписали)…

Нет, в ту пору запросто «записаться» в диссиденты никак было нельзя. Интересно бы почитать воспоминания о том,  кто как в 60-е  - 70-е годы оказался в диссидентском сообществе. Мне кажется, что этому способствовали дружеские или даже вообще родственные связи. Или и вовсе случай. Мне, например, такой случай однажды представился, да я им не воспользовался: в начале 1976 года по соседству с нами в Теплом Стане (буквально на нашей лестничной площадке, у нас за стенкой) кто-то из добрых людей предоставил временное убежище известному диссиденту Андрею Амальрику и его  жене, красавице и умнице по имени Гюзель. Моя жена Наташа как-то случайно с ней разговорилась, женщины познакомились, выяснилось, кто есть кто... познакомились и мы с Амальриком[7]. Это знакомство в значительной степени подтолкнуло меня (вот оно, преодоление «барьера немоты») взяться через некоторое время за написание «Технологии…». Но, увы, к моменту, когда работа была закончена, и я хотел бы найти связи в диссидентском сообществе, чтобы дать книге публичную жизнь, - к этому моменту Амальрик с женой эмигрировали. Почему я своевременно не «зацепился» за такую оказию? Почему через него не познакомился с кем-то еще? Ведь даже как-то у него с Юрием Орловым стакнулся… и с ним перемолвился – и разошлись без последствий. Было это солнечным майским днем 1976 года – и тогда на кухне у Амальрика они с Орловым почти наверняка обсуждали недавно родившуюся гениальную идею: организацию Московской Хельсинкской группы… Но я тогда ничего этого не мог (да и не хотел) знать…[8]

Словом, к моменту, когда в 1978 году «Технология черного рынка…» была написана, меня в диссидентском сообществе никто не знал, и я ни с кем не был знаком. Так и оставался отщепенцем-одиночкой: от одних отошел, к другим не пристал… Почему же я прошел мимо очевидной возможности с помощью Амальрика войти в диссидентское сообщество, установить уже тогда более близкие отношения с Орловым? Да потому что не готов был. Меня сдерживал тот самый «барьер неуверенности и немоты». Я его и преодолевал в процессе работы над «Технологией…». И преодолел… но Амальрик был уже в эмиграции, а Орлов – в тюрьме.

Конечно, здесь проявились особенности характера, темперамента: должен признаться, что по темпераменту я скорее сангвиник, чем холерик. Может, поэтому и не воспользовался шансом попроситься в диссиденты. Даже в мыслях я никогда не вставал в ряды «борцов с режимом», хоть всегда и считал себя противником идеологии, на которой основан был коммунистический режим. Но моя борьба, моя демонстрация происходила не на площади, а за письменным столом. Я должен был делать то, что мне лучше удавалось: думать, изучать, анализировать, понимать, писать.

            Ну, хорошо. Вот ты наконец-то преодолел «барьер»: изучил систему, проанализировал, понял ее, написал книгу. Что дальше? Вокруг советская власть – как была, так и есть… Показал рукопись друзьям. Кто-то поцокал языком и, косясь на телефон, молча показал большой палец. Кто-то так же молча пожал плечами и покрутил у виска указательным пальцем: мол, зачем все это, какой толк от твоих писаний – мы что, без тебя все это не знали?  Знали и знаем, помалкивали и помалкиваем. Ты-то куда лезешь?! А кто-то и вовсе тем же указательным пальцем погрозил: мол, мерзавец, только о себе думаешь, - ладно, ты написал и готов за все отвечать, но ведь могут потащить не только тебя, но и нас, тех, кто читал… еще пришьют создание организации… а о своей семье ты вообще-то подумал? Всем будет лучше, если эти свои писания ты уничтожишь теперь же…. Господи, посмотришь на все на это, послушаешь – и впадешь в глубокую депрессию… О том, как я дал прочитать работу одному профессору, известному своими «смелыми» (с намеками!) статьями в толстых журналах… и через несколько дней получил рукопись назад, тщательно упакованную и заклеенную в газеты – мол, извини, не прочитал, времени не было, -  написан рассказ «Нелегальное общение с ГГ»[9]

            И все-таки нашлись люди, которым моя работа показалась достаточно значительной и нужной. Не помню, по чьей рекомендации я попал к замечательному человеку и ученому, едва ли ни крупнейшему советскому социологу Владимиру Николевичу Шубкину. И услышал от него весьма лестный отзыв о своей работе. Мало того, В.Н. направил меня со своей рекомендацией к другому не менее замечательному человеку – к Игорю Николаевичу Хохлушкину. Игорь Николаевич, чья тесная квартирка на Нагатинской набережной в течение многих лет была местом встреч инакомыслящих разных оттенков (достаточно сказать, что здесь один из последних «квартирных» концертов перед отъездом дал А.Галич),  в конце 70-х годов был одним из немногих остававшихся на свободе членов диссидентского сообщества. Мы встречались с ним несколько раз – и у него дома (переговаривались записками, которые И.Н. тут же сжигал в пепельнице), и в столярной мастерской при музее им.Бахрушина, где он в то время работал. Именно через Хохлушкина пленка с текстом «Технологии…» ушла за границу. Через некоторое время после этого именно он, вглядываясь в крошечное письмецо, размером чуть ли не с трамвайный билет, прочитал мне весьма благоприятный (понятно, окрыливший меня) отзыв Солженицына о моей работе. Кому было адресовано письмецо – не знаю. Подозреваю, что Игорю Ростиславовичу Шафаревичу: через некоторое время Хохлушкин сообщил, что Шафаревич тоже прочитал «Технологию…» и хотел бы посмотреть на меня.

Был назван адрес, назначено время, и как-то вечером я поехал – это где-то на Ленинском проспекте, во дворах, в районе универмага «Москва»… Шафаревич – моложавый, доброжелательный, любезный – провел меня в ближнюю ко входу комнату и плотно закрыл дверь. Увы, видимо, я ему не понравился, и разговор продлился недолго. Он сказал, что социальная картина русской деревни дана у меня удовлетворительно, но вот о духовной жизни ничего не сказано… А я что - я о чем знаю, что видел, о том и писал, а о чем не ведаю, о том и писать не могу… На том, помнится, и расстались – и никогда больше не виделись… Вскоре после этого визита и наше общение с Хохлушкиным как-то сошло на нет:  он дал мне прочитать машинописную статью, подписанную инициалами И.Ш., в которой суждения о неких событиях были сделаны в связи с национальной принадлежностью участников. Видимо, мое отношение к этому тексту должно было определить и судьбу наших личных взаимоотношений. Идеи, высказанные в статье, показались мне сомнительными и уж точно не продуктивными. И вообще-то мало интересными… На том мы с Хохлушкиным расстались и тоже никогда больше не виделись…

Написав «Технологию…» (еще до того, как она была опубликована на Западе), я с работы ушел: не хотел подставлять людей со мной работавших и прежде всего милейшую Валю Голубчикову, начальницу нашего отдела, за два года до того приютившую меня после изгнания из «Молодого коммуниста». Нет, Валя меня не прогоняла. Прочитав одной из первых рукопись, она произнесла с печалью: «Ну вот, я в этом журнале («В мире книг») такой глубокий окоп себе выкопала, думала, в  безопасности, – и на тебе, прямое попадание!» Ну, мог ли я после этого оставаться?!.. Почти пять лет до ареста я зарабатывал репетиторством: готовил абитуриентов по русскому языку и литературе (спасибо моему другу, замечательному учителю и литературоведу Льву Соболеву – натаскал меня и помогал неоднократно)…

Но вот пришел день – арестовали и ровно через полгода судили…[10] Никаких протестов, никаких пикетов возле суда, как это бывало в начале 70-х, теперь, конечно не было: публицистом-одиночкой был, таким одиночкой и в лагерь поехал… Только много позже я узнал, кто и как откликнулся на мой арест. Трогательным, сочувственным текстом на радио «Свобода» отозвалась диктор и обозреватель Ирина Каневская – моя давняя, еще до ее эмиграции, знакомая. В парижской «Русской мысли» с доброжелательным анализом моих работ (в связи с арестом) выступил философ и эссеист Борис Парамонов. И, наконец, вскоре после суда и приговора в очередном номере журнала «Посев» обо мне, о моей книге написал Сергей Довлатов… И вот тут-то и возникло еще одно недоразумение, которое хоть теперь, почти через тридцать лет, мне хотелось бы снять.

В своей очень доброй, комплиментарной статье Довлатов почему-то называет меня сыном генерала инженерных войск: «С юных лет ему были доступны все стандарты отечественного благополучия». С этого, видимо, и пошло. И уже в наше, относительно недавнее, время Александр Исаевич Солженицын в своем «Зернышке…», говоря о тех годах, упомянул среди прочего и о моем аресте – и снова в этом же смысле: «…Что именно с апреля 1985 (так советская печать урочит сейчас начало изменений) в СССР что-то новеет, — от нас не было видно никак.   Как раз тогда арестовали и осудили на 6+5 Льва Тимофеева, ещё одного отчаянного переходчика из правящей касты в гибнущий стан. Режим в лагерях сатанел, если это ещё возможно. На полгода кинули в одиночку Ирину Ратушинскую. Всё так же бессильны были наши попытки спасти Ходоровича….»

Нет, конечно, никоим образом и никогда не имел я отношения к «правящей касте». Оно конечно, представление о том, что я оттуда, «сверху» придавало некоторый социальный колорит и даже особый смысл тому, что вот я «пошел против своих», стал антисоветчиком и за это арестован. Но это всего только недоразумение… Был я знаком с некоторыми из детей высокопоставленных советских чиновников – не так воспитаны они были, в диссиденты никто из них не стремился, их вполне устраивали тогдашние порядки… Когда, в конце семидесятых, потрясенный чтением первого тома «Архипелага», я предложил этот, до тряпичного состояния зачитанный экземпляр одному  своему приятелю – как раз из «правящей касты» (впрочем, парню неглупому и доброму), он отказался: «Не хочу затемнять картину мира, в котором живу».  Светло ему было…Что ж, каждому свое…

Нет, «правящая каста» - это не про нас. Мой папа был всего только простым инженером, хоть и выбившимся на руководящие должности на предприятии, где работал. К советской действительности относился весьма и весьма критически... А мама проработала медсестрой в поликлинике вплоть до выхода на пенсию. Сам же, как говорил выше, всю жизнь жил «от зарплаты до зарплаты» - кроме тех лет, когда и зарплаты не было. Так что представление о том, что мне «были доступны все стандарты отечественного благополучия» - увы, к большому сожалению, всего только недоразумение…

Да ладно, не в этом, конечно пафос сочувственной статьи Довлатова… А чтобы понять, в чем, надо прочитать, как он ее по-довлатовски заканчивает: «Лев Тимофеев – один из первых диссидентов, арестованных уже при новом генеральном секретаре Горбачеве. Кстати, в судьбе этих людей, Льва Тимофеева и Михаила Горбачева, прослеживается нечто общее: оба принадлежат к одному поколению, оба закончили московские вузы в эпоху послесталинской оттепели, и, наконец, оба много занимались сельским хозяйством. Горбачев курировал его по линии ЦК, а Тимофеев с гневом и болью писал о том, до чего довело деревню партийное руководство»[11]

Ну вот, с недоразумениями разобрались и теперь можно двинуться к февралю 1987 года, ко времени освобождения большой группы политзаключенных из лагеря «Пермь-36».

 

2. Первые дни свободы

К 1987 году режим в лагерях и впрямь все больше «сатанел». За границей, в эмигрантских кругах об этом знали – и сочувствовали зэкам, и старались следить за судьбой каждого. Парижская «Русская мысль». «Вести из СССР» Кронида Любарского (Мюнхен), выходивший во Франкфурте «Посев» и другие издания в каждом номере давали материалы о ситуации в лагерях и тюрьмах, о положении заключенных, о судьбах отдельных зэков. Откуда добывалась информация, Бог весть, - но добывалась. Понятно, что пытались связаться с родственниками, друзьями. И порой информация получалась весьма подробная. Теперь уже, работая над этой повестью и просматривая в Ленинке подшивку «Русской мысли», я наткнулся в номере от 16 января 1987 года вот на такую заметку: «Лев Тимофеев в пермском лагере. Из пермского легаря №36 в сентябре 1986 г. был отправлен в Чистопольскую тюрьму Алексей Смирнов. За протест против перевода А.Смирнова в Чистополь Лев Тимофеев был посажен на шесть месяцев во внутрилагерную тюрьму – ПКТ. На запрос жены о свидании с ним лагерное начальство ответило, что Л.Тимофеев лишен двух очередных свиданий – в декабре и апреле следующего года. Бандероли, которые семья посылает Льву Тимофееву в лагерь, не доходят.

            Пятидесятилетний журналист Лев Тимофеев был арестован в марте 1985 года и приговорен к шести годам лагерей и пяти годам ссылки за самидатские эссе, публиковавшиеся в журналах «Грани», «Русское возрождение», «Время и мы». Сейчас они объединены в вышедшей недавно в издательстве «Эрмитаж» книге «Последняя надежда выжить». Тимофеевский анализ социальных основ советского государства – одна из вершин самиздатской публицистики. Очень близко к ним примыкают и его очерки, печатавшиеся в советских журналах – «Новом мире» и «Молодой гвардии»». [12]

            Слава Богу, за все время в тюрьме и лагере здоровье ни разу не подвело меня серьезно – и несколько месяцев в ПКТ прошли без сколько-нибудь тяжелых последствий: похудел, но все же не заболел. А вообще-то сказать, если у человека были сколько-нибудь серьезные проблемы со здоровьем, то при длительном лагерном сроке опасность не выжить – не то что во внутрилагерной тюрьме, а и вообще в лагере –  становилась вполне реальной…[13] Хотя, конечно, с шаламовских-солженицынских времен какие-то изменения в ГУЛаге произошли: зэки в общем-то не голодали (у нас в лагере, по крайней мере), баня была еженедельно, и чистое белье давали по банным дням (правда, на этапе я так обовшивел, что нательное белье после «прожарки» так и осталось рябым, в следах от погибших насекомых)…

Люди – все разные, и в тюрьме, в лагере эта разность, может быть, проявляется как нигде. Наиболее ранимых, чутких,  - особенно тех, кто склонен к реакциям бурным, взрывным, - ежедневный, ежеминутный «пресс» тяжело подавляет. Сергей Адамович Ковалев как-то рассказывал об одном своем солагернике, который тяжело страдал, потому что «ни на минуту, ни на секунду не забывал, что пребывает в лагере…  Срок был немалый, но он все равно вел счет дням: вот еще на день меньше осталось»…  А если вдруг добавят срок (сколько угодно случаев, добавляли)? Таких неволя ломает, уродует психику и вовсе может убить. Самоубийство, попытки самоубийства здесь совсем не редкость: во внутрилагерной тюрьме я сидел в камере, где за год до того повесился на трубе водяного отопления молодой импульсивный армянин (фамилию запамятовал,  - может, кто из солагерников напомнит?). По лагерному преданию, его, приговоренного к отправке в Чистопольскую тюрьму, за что-то избили надзиратели, - и парень не выдержал. Люди, сидевшие в соседней камере все это слышали…

Не так тяжело, пожалуй, переносили неволю те, для кого арест и срок не были неожиданностью, кто заранее знал, на что идет. Можно, оказывается, как-то научиться воспринимать постоянное давление как чисто внешнюю стихию. И кому это удается, тех лагерная жизнь не столько травмирует, сколько, напротив, формирует у них некую особо прочную сердцевину личности – а это меняет даже и внешний облик человека, пластику его движений, его лицо. «Бывший политзэк» - это почти всегда проба высокого качества личности (и мужчин, и женщин). Здесь я не называю никаких фамилий, но в моих дальнейших записках, в документах, которые я буду цитировать, фамилии будут, и читатель, полагаю, еще не раз убедится в справедливости такой апробации… Впрочем, дело, может быть, вовсе не в лагерно-тюремном опыте, а в том, что люди «по жизни» слабые редко оказываются на дороге, которая заведомо ведет в тюрьму и лагерь

Так или иначе, но после испытания лагерем человек, конечно, меняется…Нет, все-таки слово испытание здесь не вполне уместно. Не знаю, я не ощущал неволю, как испытание. Во все время в тюрьме и лагере я никогда не чувствовал себя ни «героем-мучеником», ни просто мучеником. Пережив глубокое потрясение в момент ареста, - глубокое, но краткое, именно в момент… ну, может быть, во весь первый день при аресте…  я воспринимал все, что в дальнейшем происходило со мной день за днем, месяц за месяцем как нормальную обыденность: в этих условиях я оказался, здесь я живу и буду жить, сколько придется. Да, я – в неволе. Да, я подчиняюсь режиму, распорядку дня, необходимости выполнять некоторую работу, - впрочем, не слишком тяжелую и совсем не сложную (для здорового не тяжелую и не сложную, - но не дай Бог, заболеть). И в этих условиях надо не выживать, не бороться за выживание, а просто жить – смотреть, слушать, понимать, помнить любимых, иметь счастье читать их письма. По вечерам и по выходным читать книги, делать записи, давать работу разуму. И не впадать в бешенство или в отчаяние, когда (с садистической ухмылкой) тебе сообщают, что конфискованы письма, которые ждешь с такой тоской и тревогой за близких, – и ты еще долго не будешь знать, как они там… или когда молча изымают твои «воскресные записки», результат работы (как тебе кажется, удачной, вдохновлявшей тебя работы) последних месяцев… Словом, жизнь в лагере – это вынужденная аскеза, при которой надо научиться, если и не подавлять желания и чувства, то сдерживать их проявление.  Иначе – взорвешься, погибнешь.

Когда 7-го февраля 1987 года я вернулся домой, к семье, в первый же вечер кто-то из друзей приехал с фотоаппаратом: «Таким, как сегодня, ты уже не будешь никогда. Сейчас ты тюремный, лагерный, но вот сегодня пообщаешься подольше с детьми, примешь ванную здесь, в московской квартире, ляжешь спать с женой в чистой постели… и завтра встанешь совсем другим – с другим лицом. А вот этого сидящего перед нами лагерника уже никогда не будет». Фотографии сохранились: действительно, таким я уже никогда потом не был. Аскеза закончилась.

Существует словесный портрет, набросанный западным журналистом, бравшим у меня дома интервью через несколько дней после освобождения – и тут уже другой человек, не тот, что на фото: «Тимофеев худ, но не выглядит изможденным. На нем коричневый пуловер с V-образным вырезом, полосатая рубашка и мешковатые черные брюки. Он только начал отпускать бороду, и при этом все еще коротко стрижен. Взгляд быстрый, живой. По-русски ли, по-английски говорит, тщательно подбирая слова. Беседуя, он потягивал не то коньяк, не то чай.» [14] (Я предупреждал, что буду цитировать такого рода документы: интересно не каким я был, а что человек видел со стороны. Думаю, про коньяк (или чай) он присочинил для живописности: в присутствии коллег-журналистов я всегда старался вести себя сдержанно и уважительно.)

И все-таки какое-то время я, конечно, продолжал еще оставаться лагерником – и не только потому, что волосы не успели отрасти. Я остро ощущал композиционную незавершенность той исторической повести, действующим лицом которой я, не по своей волне, оказался… Нас освободили по горбачевской «помиловке». Помилование – форма прощения и предполагает соответствующую просьбу: я, мол, виноват, но простите меня, я больше не буду…  Не знаю, обращался ли кто-нибудь из зеков именно с такой просьбой, я – нет, не обращался. А между тем советские СМИ в феврале 1987 года широко давали именно эту версию: диссиденты писали прошения – и их помиловали. Особенно усердствовали пропагандисты, чьи речи были адресованы Западу: мол, вы вот кричали о невиновности этих преступников, а они сами признали вину и пообещали впредь отказаться от преступной деятельности…

В лагере я мечтал: когда выйду в ссылку (через шесть лет, если срок не добавят), займусь чистым литературоведением, буду писать о Пушкине, о своем любимом «Евгении Онегине» - я ведь еще и до посадки начал, и в лагере что-то такое продолжал, и в письма жене вставлял кусочки (сразу помногу нельзя: после Синявского они на этот счет бдительны были, чуть что – конфискуют). Нет, не из соображений безопасности мечталось о нейтральном литературоведении: просто мне казалось, что все, что я хотел и мог написать на темы социальные, я уже написал… Но вот же – вернулся не в ссылку, домой – и не через шесть лет, а всего через два года. Свободным? Как сказать… Оплеванным вернулся, «опущенным». Того гляди, на улицах будут пальцем показывать: «Эти ребята сдались… милости запросили… барахло ребята оказались». А ведь я – убежденный зэк: хорошо знал, как, почему… и зачем оказался в лагере.

Я всегда был (и по сей день остаюсь) вне групп и партий. Но в те дни (и, как оказалось, на несколько последующих лет) я остро почувствовал свою общность с теми, с кем пребывал за одним лагерным забором. И даже с теми, с кем никогда не виделся и даже не был знаком, - например, с Анатолием Марченко, погибшим в Чистопольской тюрьме в результате голодовки за два месяца до нашего освобождения… Ну и, конечно, с теми, кто еще там остался – выпустили-то не всех!... И тогда я сел за стол и написал открытое письмо в «Известия»». Не знаю, насколько мое письмо оказалось эффективно как инструмент общественного воздействия на власти, но в моей собственной судьбе оно сыграло весьма важную роль: диссидентом меня не лагерь сделал, не книги, написанные прежде, а именно это письмо. И хотя оно уже не раз публиковалось, все же и здесь приведу его еще раз, с некоторыми сокращениями.

«Открытое письмо в газету «Известия», орган Президиума Верховного Совета СССР

13 февраля 1987 года

В последние дни средства информации Запада сообщают об освобождении в нашей стране ряда политических заключенных. Но отрадное известие это содержит подробности, которые вызывают недоумение, а порой похожи на прямую дезинформацию. Как освободили? Отвечают: Указами Президиума Верховного Совета от 2 и 9 февраля. О чем Указы? О помиловании. Причем неоднократно и настоятельно повторяется – кому-то нужно это повторять! – что заключенные писали прошение о помиловании – и что их помиловали. То есть перековались политзэки, раскаялись, запросили пощады…

Нет, политзаключенному не все равно, как и при каких обстоятельствах его освобождают. Кому заключение страшнее всего, тот вообще не станет публично заявлять свои убеждения. За это – лагерь, тюрьма. Многие и молчали. И молчат. А и в лагере-то сидели по 70-й, печально известной статье в большинстве своем те, кто не стал молчать – совесть не позволяла. Чего бы теперь-то свобода так уж вздорожала, что дороже совести?

Будучи арестован два года назад за свои литературные работы (и только за литературные работы), я был приговорен к  11 годам лишения свободы – 6 лет лагерей и 5 ссылки (,,,) Что же, к любому надо быть готовым, как готовы были те, кто прошел здесь раньше и кто навсегда остался в тюремных и лагерных кладбищах – только за последние два года с небольшим только на одной нашей 36-й зоне умерли 12 человек – это там, где всего-то не более 70 заключенных!

И вдруг все решительно меняется. В конце января в пермском лагере № 36, где я отбывал срок, появился прокурорский чиновник, который от имени Президиума Верховного Совета заявил мне (и других по одному вызывал и говорил), что через две-три недели  я буду освобожден и буду дома. Без прошения о помиловании. Без признания своей вины. Прямо вот так вот и сказал: две-три недели… Неслыханно!

Я - литератор, публицист – был арестован за свои убеждения. И нынешнее освобождение  б е з  п р и з н а н и я  м н о й  в и н ы  есть фактическое признание  п р а в а  на те убеждения, за которые прежде сажали. А как еще понять? (,,,)

Что говорить, я рад освобождению. Не только потому, что снова с детьми и женой. Я рад освобождению (а знаю, что и многие другие мои товарищи по зоне тому же рады) потому, что это может и должно означать отказ от политики жесткого подавления сверху всякой не только критической, но и просто аналитической мысли – отказ от политики, так тяжело угнетавшей творческие возможности нашего общества (,,,)

Вот почему я пошел навстречу просьбе того благовестившего чиновника  и написал в Президиум Верховного совета: "Прошу освободить меня от назначенного мне срока заключения. Не имею намерения наносить ущерб советскому государству, как, впрочем, не имел такого намерения никогда прежде".

Я пошел навстречу социальному миру и сотрудничеству. Пошел, сохраняя свои убеждения. Пошел, потому что знаю, что разнообразие убеждений и мнений и прежде было нужно обществу и теперь не менее необходимо... И вот теперь кому-то хочется, кому-то выгодно распространять унизительный и, может быть, даже провокационный слух, что все не так (…)

Я говорю об этом не потому, что вот я оскорблен лично и требую удовлетворения. Нет. От меня не требовали отказа от моих убеждений, и я, сознавая, что живу в государстве чиновников, в конечном счете, готов смирится и с той чиновничьей лексикой, которая использована в Указе, - может, там пока и слова-то нет иного, кроме как "помиловать" – пусть!

Нет, оскорбительно не это и не это заставило меня писать. Оскорбительно, что освобождены не все политические заключенные. Многие – самые чуткие, самые душевно ранимые, - предчувствуя вероятность провокации, отказались писать что бы то ни было даже в самой компромиссной форме. Они остались в тюрьмах. Они справедливо ждали от президиума Верховного совета последовательного и полного уважения, уважения без условий. И пока не дождались. В московской Лефортовской тюрьме – Алексей Смирнов, Валентин Новосельцев, Валерий Сендеров… В минской или гродненской – Михаил Кукобака… В тбилисском изоляторе – Вахтанг Дзабирадзе, Гурам Гогбаидзе. В Вильнюсе – Альфонсас Сваринскас… В Чистополе – Иосиф Бегун… А сколько всего по стране? Унизительно то, что даже и этого мы не знаем точно.

Во многих случаях пока и вообще нет речи об освобождении. Так, не ясна судьба "полосатых" (по каторжной одежде) узников особого режима 36-го пермского лагеря, где среди иных находится писатель Леонид Бородин. Не ясна судьба организатора христианского просветительского семинара Александра Огородникова, отбывающего возле Хабаровска в уголовном лагере свой (третий подряд, без выхода хоть на день на свободу) многолетний срок. Не ясна судьба преподавателя иврита Юлиана Эдельштейна, заключенного в уголовный же лагерь по ложному обвинению.

Вот почему я обращаюсь через "Известия" к Президиуму Верховного Совета. Пока не освобождены безусловно все политические заключенные, немало остается оснований у тех, кто хочет воспринимать и наше освобождение лишь как маневр. Да и нам остается сомневаться: а не правы ли они?

Уважение государства  к свободе убеждений может быть только полным – и тогда уважение будет взаимным. Сотрудничество может быть только искренним – и только тогда оно плодотворно.

Я готов к сотрудничеству. Я ищу социального мира. Я жду освобождения тех, кто пошел на страдания ради своих убеждений. Этого ждут и у нас в стране, и в мире.

Бывший политзаключенный
Лев Тимофеев, литератор

Вынужденный P.S.

Через несколько дней после того, как это письмо было написано и отправлено, стало ясно, откуда пошли унизительные слухи. Начальник управления информации МИД СССР Г. Герасимов на брифингах начала и середины февраля упорно вбивал в головы западным журналистам, что освобождение политзаключенных произошло в ответ на их "прошения о помиловании", в ответ на "отказ от противоправной деятельности"…

Заявляю вполне определенно: наше освобождение есть факт торжества как раз тех самых идей, за которые люди сознательно шли в тюрьмы и лагеря. Именно тех идей! Представить же это, напротив, как подавление, как нравственное поражение инакомыслия хотят те, кто сажал нас и два, и пять, и пятнадцать лет назад. Они и теперь мыслят репрессивными категориями. Насколько же они определяют политику, покажет ближайшее будущее.

20 февраля 1987 года
гор. Москва
Лев Тимофеев.

Написал – и отнес в известинскую экспедицию. А через некоторое время и постскриптум туда же доставил. Каким-то образом письмо довольно быстро получило хождение по рукам, о нем заговорили на Западе и по «голосам»… Через год или два тогдашний главный редактор «Известий» Иван Лаптев, встретив меня на каком-то из многих тогда общественных мероприятий, сказал, что письмо из экспедиции ему доставили сразу же и что у него даже была мысль опубликовать его (ой ли?), но «сверху» сказали, что не надо… Что ж, значит, и «наверху» прочитали – и это хорошо: слово никогда напрасно не произносится, оно всегда в ушах застревает.

И все-таки я надеялся, что мое письмо будет иметь воздействие на советские власти – не напрямую, конечно, но через западное общественное мнение, которое на свои-то правительства очень даже может влиять. А уж те могут и советским «партнерам» хотя бы нравственный счет предъявить: мол, врете, господа…

Попало это письмо тогда же и на глаза Александру Исаевичу Солженицыну, который некоторое время спустя вспомнил о нем все в том же своем «Зернышке…»: «В начале февраля освободили разом весь заклятый политический лагпункт под Пермью, 42 зэка. (Но дали каждому подписать, что они приняли помилование. Лев Тимофеев заявил о лживости «миловать» безвинных.)»

Вот так вот я вышел на свободу. И огляделся вокруг.

 

3.  Обыденное

Зимой 1987 года стало вполне очевидно, что освобождение «политических» - не просто частный ход в мелкой игре. Времена меняются. Например, Совет министров СССР в январе принял сакраментальное постановление «О порядке создания на территории СССР и деятельности совместных предприятий с участием советских организаций и фирм капиталистических и развивающихся стран» - считается, что это постановление положило начало образованию частных предприятий… В Риге не то на «РАФ», не то на «ВЭФ» рабочий коллектив выбрал себе директора – из  нескольких кандидатов: не из райкома или министерства прислали, но разрешили самим выбрать – прецедент, демократия... Академику Сахарову, которого еще недавно в горьковской ссылке во время голодовки привязывали к кровати и, вставив распорку в зубы, кормили насильно, теперь дали выступить в Кремле на международном форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества», и он говорил о  необходимости сокращения числа евроракет, о сокращении армии, о безопасности атомных электростанций…  Союз писателей СССР «реабилитировал» Пастернака (умершего в 1961 г.) – отменили его исключение из Союза. Действо, конечно, не менее глупое и пошлое, чем само исключение: не извинились, не назвали публично мерзавцами тех мерзавцев, кто когда-то травил великого поэта – просто вернули покойника в списки. Ну, да ладно, пусть хоть так, если по-другому не умеют…

Все это, конечно, не потому, что на Старой площади поняли преимущества демократии или оценили мудрость Сахарова или гений Пастрнака. Нет, просто коммунистические власти вынуждены были искать благосклонности Запада. Понимали, что без западной помощи, без западных денег, без западного участия в экономике не выбраться из того глубокого кризиса, в какой они загнали страну. Потому и о реформах, о гласности заговорили. Ну, поэтому, понятно, и политзэков выпустили… Вопрос, сколь надолго такая политика (и сколько нам быть на свободе) возникал у нас постоянно. Пока же наше небольшое диссидентское сообщество – само его существование – служило своеобразным катализатором, а иногда и витриной происходящих в СССР процессов.

Некоторые сделались заметными медиаперсонами: Лариса Богораз, Сергей Григорьянц, о.Глеб Якунин давали интервью постоянно. И ко мне обращались западные корреспонденты: комментарии к «перестройке и гласности» Запад хотел слышать от людей «вне системы». Моя же персона, среди прочего, была, видимо, удобна тем, что говорю по-английски.  Впрочем, из-за границы звонили и русскоговорящие – эмигранты, сами недавние диссиденты; Алик Гинзбург из парижской «Русской мысли», Люда Алексеева («Голос Америки», Вашингтон), Маша Слоним (БиБиСи, Лондон), ребята из «Радио Свобода», располагавшегося тогда в Мюнхене…  

Витрина витриной, но обыденная жизнь текла своим чередом: надо было как-то жить, что-то есть, обеспечивать семью, устраивать быт. Если я определил жанр своих записок как повесть, то значит, мало вспомнить общественные события и перечислить имена участников: надо дать представление и о тогдашнем быте, о домашней обстановке, в какой мы жили, о психологическом климате. Но повесть документальная, и я снова обращусь к документу, к пространной корреспонденции известного русско-нью-йоркского журналиста Владимира Козловского, побывавшего у нас в 1987 году. В то время западным людям интересно было знать про нас все, внимание привлекали даже и любые мелочи жизни, мелочи быта. (Например, Алекс Гольдфарб, побывавший в том же году в Москве после 12 лет эмиграции, в своей многополосной корреспонденции в New York Times Magazin подробно рассказывает о сломанном мусоропроводе на кухне у А.Д.Сахарова, – видимо, и это интересно было людям…) [15]

Итак, Владимир Козловский у нас в гостях: «Лев Тимофеев, которому 51 год, живет с женой Натальей, двумя дочерьми и… кошкой Марфушей на окраине города в облицованной книгами трехкомнатной квартире. Пока Тимофеев – бородач среднего роста с весьма умными глазами – говорил с кем-то по телефону по-английски о репрессиях, я обошел с блокнотом его гостиную… (?? простим ньюйоркцу «западное» представление о предназначении комнат в  трехкомнатной квартире московской типовой «панели» – Л.Т.) На стене – детские рисунки акварелью, икона «Сретенье Господне», отдельная полка отдана под Брокгауза и Ефрона, у окна на полу – стопка старых журналов «Новый мир» (верхний - № 10 за 1975 год), неподалеку я увидел такие корешки, как «Семантика и  ее основные проблемы», «Лессинг», «Платон», И.С.Кон: «Открытие «Я»».

            На балконе – присыпанный снежком зеленый женский велосипед,  три зеленых же ведра, универсамовская каталка, чайник коричневого цвета и какие-то банки. На этом фоне диссонансом выглядел портативный компьютер «Кэнон». (Нет, компьютер был «Toshiba – 1000», элементарный, еще без какого бы то ни было «софта», просто железка для дискет. – Л.Т.)…»[16]

            Добавим к описанию квартиры старую потертую и продавленную мебель, доставшуюся от родителей по наследству, давно не менявшиеся обои на стенах – там, где стены видны, между самодельными книжными стеллажами (доски для самодельных стеллажей были добыты из мусора на соседних стройках),  – и будет довольно, чтобы иметь самое общее представление об обычной квартире москвича, «служащего по литературной части»… По крайней мере квартиры моих друзей того времени, - а в этих квартирах будет происходить большинство событий, о которых дальше пойдет речь, - выглядели примерно так же…

На какие деньги жили? До ареста я в последние годы, хоть и не работал нигде в штате (чтобы не подвергать риску коллег – знал, что рано или поздно меня посадят), но неплохо зарабатывал: готовил абитуриентов к экзаменам по русскому языку и литературе. Успешно готовил, большинство поступали, а хорошая репутация – лучшая реклама в этом деле. Среди коллег-репетиторов, с которыми иногда обменивался клиентами (например, я порекомендую историка, историк – меня, литератора) у меня даже была почетная кликуха «Профессор». Занятия проходили все в той же «гостиной» - комнате метров 18, где стены были заняты стеллажами с книгами («Ой, сколько литературы!» – первый раз войдя сюда, как-то воскликнула одна простодушная девушка, пришедшая готовиться к экзамену по литературе). В группе бывало от 3 до 6 человек.[17]

 Жили мы небогато, но и небедно… Теперь же, после лагеря, увы, этого заработка быть не могло: репетиторский бизнес был полулегальный, нигде не зарегистрированный – теперь же я был под плотным надзором. Бывало, приходит ко мне гость, - хоть знакомый, хоть даже родственник, - а на лестничной площадке тут же возникает (в глазок видно) участковый милиционер, или человек в штатском, или сразу оба. Понятно, начни я занятия, меня сразу же прихлопнут, да еще пострадает и тот, кто придет заниматься: станут на допросы тягать, возьмут на заметку – ничего хорошего…

 Нет, мы, конечно, не голодали: друзья помогали. Не московские друзья (у этих и у самих ничего не было), а те, что в Нью-Йорке и Париже – кто несколько сот долларов пришлет с оказией, от кого  привезут компьютер (стационарный, какой здесь можно дорого продать в один из возникавших тогда во множестве кооперативов). Надо взять в толк, что 100 долларов в то время – большие деньги. Зарплата школьного учителя со стажем была 60, много 80 долларов (по рыночному курсу). Но и цены на продукты были таковы, что на 100 долларов наша семья (2 взрослых, 2 детей) могла прожить целый месяц. Конечно, мы продавали доллары не по официальному курсу (60 копеек доллар), а находили возможность обменять хотя бы рубля по 3, а иногда и дороже. Долго искать покупателя не приходилось: хотя официально валютные операции были строго запрещены (вплоть до уголовного преследования)  и никаких обменных пунктов, понятно, не было, люди все же почувствовали новые веяния, некоторые начали собирать чемоданы – и вот они-то покупали доллары охотно … Ладно, о делах финансовых как-нибудь еще вспомним.

Деньги деньгами, но для освободившегося зэка не менее, если не более важно было обретести социальный статус. Как тогда было, на вопрос: «Ты кто?» - следовало достать из кармана соответствующую бумагу, удостоверение. Какова бумага – таков номинал твоей личности. Я очень хорошо помню, как во времена стародавние, еще в начале 70-х, я получил удостоверение, в котором значилось, что я – «специальный           корреспондент журнала «Молодой коммунист»». На самом деле в журнале у меня была весьма скромная должность – литсотрудник.  Но в удостоверении я попросил написать именно «специальный корреспондент». На советского человека, особенно на чиновника (любого уровня), слово специальный действовало магически. Помню, оказался я в командировке в Рязани, где когда-то служил в армии и потом прожил несколько лет. И вот (не сдержался, похвастался!) показал спецкоровское удостоверение своему доброму знакомому, старому писателю Василию Семеновичу Матушкину, который гордился тем, что членский билет Союза писателей ему вручил еще сам Горький. Матушкин внимательно изучил мой документ и вернул с почтением: «Эта штука, пожалуй, будет посильнее билета Союза писателей» - я ликовал! Документы, как и люди, были какие посильнее, а какие менее сильные…

Между тем весной 1987 года в кармане у меня кроме паспорта (хорошо хоть прописали без проволочек) была лишь справка об освобождении: с бандитской физиономией стриженого лагерника на фото, - понятно, документ не ахти какой «сильный» и вообще дающий право лишь некоторое время ходить без работы. А ведь если мент остановит (например, улицу перейдешь не там, где нужно), то первым  делом спросит: «Ваши документы?» - и тут с этой моей справкой ничего хорошего ждать не приходится.

Много лет я был членом Союза журналистов СССР, но сразу после водворения в Лефортово следователь удовлетворенно сообщил: «Из СЖ вас исключили». Коллеги-журналисты оперативно отмежевались. Никогда не интересовался, было ли решение об исключении зафиксировано на бумаге, - а вот сейчас подумал: если было на бумаге, то какие там формулировки, как они меня называли – ведь еще до суда, до установления вины, до приговора? Да нет, вряд ли была процедура: скорее всего просто вычеркнули, как будто и не было никогда.

Тогда же исключили и из Комитета литераторов при издательстве «Советский писатель» - была такая «тихая гавань», для тех, кто в писательском Союзе не состоял, но зарабатывал литературным трудом: фриланс-журналисты, переводчики, авторы эстрадных скетчей и т.д. Комитет литераторов как раз и давал своим членам этот самый пресловутый социальный статус, а с ним и «производственный стаж», столь важный при начислении пенсии – если доживешь до старости.[18]

Понятно, что теперь мне, пусть хоть и помилованному, но все же. «особо опасному государственному преступнику», путь в эти профессиональные сообщества был закрыт наглухо. Но ведь и не дворником же устраиваться, не истопником… Двое-трое друзей, журналисты, попытались было поговорить со своими главными редакторами: мол, знаем его как квалифицированного человека… да нет, что там, бесполезно: имя на слуху…Лишняя головная боль кому нужна?

И тогда кто-то вспомнил, что есть такой статус, в большинстве случаев фиктивный (как бывают фиктивные браки или фиктивные прописки) – «литературный секретарь». Нанимать себе литературных секретарей (что-то вроде литературной домработницы) имели право члены Союза писателей СССР. Тут все как положено: заключался соответствующий договор, где-то он регистрировался, существовал, даже какой-то профсоюз (кажется, и впрямь тот же, что и у домработниц) – и всё! никто не подкопается: ты уже в системе, в своем праве. В паспорт можно соответствующую справку вложить.

Друзья срочно включились в поиски человека, который мог бы оформить меня секретарем. В процессе этих поисков я почему-то оказался дома у Натана Эйдельмана. У него у самого вакансия литсекретаря, кажется, была занята, но он готов был помочь и радушно обещал порасспросить вокруг… Впрочем, дело скоро сладилось – с помощью моего друга Льва Иосифовича Соболева, много помогавшего мне и до ареста. Моим «нанимателем» стала мама Левиного приятеля и коллеги Саши Осповата – Вера Николаевна Кутейщикова, литературовед, замечательный специалист по латиноамериканской литературе, доктор наук и автор многих книг. Вера Николаевна не только любезно согласилась на мое «секретарство», но съездила со мной в соответствующую организацию, где мы (постояв немного в одной очереди с домработницами)  и  оформили нужные бумаги.

Я вспомнил об этом, казалось бы, внешне незначительном, но для меня тогда чрезвычайно важном событии, прежде всего для того, чтобы с благодарностью назвать имена людей, которые не побоялись оказать столь важную помощь и поддержку только-только вышедшему из лагеря «особо опасному». Я уже рассказывал, как в конце 70-х иные интеллигенты боялись иметь дело с автором крамольного теста. Да и позже страх сохранялся не меньший: например, уже в 85-м один из моих близких друзей, услышав о моем аресте, поторопился сжечь мои отданные ему на хранение рукописи.  Впрочем, дело, конечно, не во времени, а в людях.

Мои товарищи-зэки, упомянутые в письме в «Известия», постепенно выходили на волю, и я в какой-то момент подумал, что тюремно-лагерный сюжет в моей жизни исчерпан. Заниматься же в будущем правозащитной деятельностью или, тем более, политикой, идти в диссиденты, в профессиональные оппозиционеры – все это, как я уже писал выше, совершенно не по мне. Нет, дело моей жизни – сидеть за столом и писать. Тем я тогда и занялся… Поскольку мои нынешние заметки – не о литературных занятиях, то подробно говорить об этом не буду, лишь перечислю некоторые из работ тех лет: чтобы оправдаться перед читателем и сказать, что никогда не отступал от своей основной профессии – литератора. Итак, в 1987-88 годах были написаны: документальная повесть «Я – особо опасный преступник», большая литературно-критическая (или скорее литературоведческая) статья «Феномен Вознесенского», эссе «Я тоже ведь почти роман» (о только что опубликованных тогда повести А.Жигулина «Черные камни» и переписке А.Ефрон и Б.Пастернака), эссе «Поэтика лагерной прозы. Первое прочтение «Колымских рассказов» В.Шаламова». Две статьи о творчестве А.С.Пушкина (и тогда же дважды ездил с соответствующими докладами на Болдинские чтения). Кто-то из друзей (кажется, все тот же добрейший Лев Иосифович Соболев) отвел меня в издательство «Художественная литература» и с кем-то из тамошних редакторов мы договорились, что как только я представлю развернутую и убедительную заявку на книгу о всегда интересовавшем меня Денисе Фонвизине, так со мной заключат договор… Ну, и конечно, писал я многочисленные статьи для «самиздатской» периодики – журналов «Референдум» и «Гласность»… Впрочем, об этом как раз и пойдет речь дальше.

Но все-таки самый существенный акт признания важности наличия оппозиции в обществе состоялся в мае: приехавший с официальным визитом в Москву премьер-министр Франции Жак Ширак дал во французском посольстве завтрак для 14 наиболее активных деятелей диссидентского и правозащитного движения в СССР… Об этом как раз в следующей главе.

 

4. «Гласность» и «Гласность»

             Несколько раз начинал писать эту главу... – и откладывал в сторону. Трудность в том, что здесь неизбежно придется говорить о взаимоотношениях некоторых моих товарищей. О разнице взглядов и оценок, о различии в жизненных позициях. Сразу скажу, все, с кем мне приходилось сотрудничать в нашей диссидентской и правозащитной работе, – все без исключения люди очень и очень достойные… но совершенно разные: и характер, и общественный темперамент, и судьбы – все разное. И, конечно, каждый из них, каждый из нас имел тогда, в 1987 году, свой, не всегда совпадающий с другими,  ответ на извечный «русский вопрос» - что делать? Однако по порядку…

Предыдущую главу я закончил упоминанием о событии весьма примечательном: 16 мая 1987 года во французском посольстве в Москве состоялся протокольный завтрак, который дал тогдашний премьер-министр Франции Жак Ширак в честь четырнадцати диссидентов….

Думаю, в этом мероприятии надо усматривать не только жест уважения и поддержки, но и некий рабочий интерес. Когда в стране начинаются политические сдвиги, естественно предположить, что увеличится значение и влияние оппозиции. Между тем, в СССР единственной сколько-нибудь заметной, хоть как-то оформленной оппозиционной силой были диссиденты (оформленной, в основном, фактом репрессий: бывший политзэк – как свидетельство принадлежности к оппозиции). Естественно, что французскому премьеру, одному из лидеров европейской политики, интересно было познакомиться с нами, посмотреть на наши лица, послушать, что и как мы хотим и умеем сказать. И мы действительно что-то такое там говорили, вежливо (протокольно) благодарили за моральную поддержку. Что же касается нашего намерения повлиять на события – об этом разговора не было: никаких политических устремлений ни у кого из нас в то время не было. По крайней мере никто ничего такого вслух не высказывал и никак иначе не выказывал…

Не скажу за других, но я-то почему оказался в диссидентском сообществе? Что подталкивало? Знаменитый писатель-диссидент позднесоветской поры Андрей Синявский когда-то произнес ставшую поговоркой (на мой взгляд, очень точную, очень мудрую) фразу о своих стилистических расхождениях с советской властью. Мои же расхождения с коммунистами, видимо, следует определить как лингвистические. Французский историк и философ Ален Безансон лет сорок назад дал замечательно точное определение советской государственной и общественной системы: он назвал ее логократия - система, стабильность которой обеспечивается неким словесным каркасом. Вроде бы и ничего нового: всегда и всюду «в начале было Слово». Особенность логократии, однако, в том, что значение слов в этом каркасе-лексиконе может сильно отличаться от общепринятого словарного.  Ну, вот, например, газета «Правда», где никакой правды, но одна лишь безудержная пропагандистская ложь (вспомним, кстати, Орвелла). Конечно, в этом сила: значения слов, а с ними и правила жизни можно спустить директивно «сверху» и защищать их всей мощью государственного репрессивного аппарата: сказано, что это Правда, значит правда и есть (не это ли, кстати, и сейчас происходит у нас в стране?) [19]… Но здесь и серьезная слабость: реальная жизнь постоянно треплет эту словесную завесу, постоянно размывает, размягчает, искривляет каркас. Заставить людей считать «Правду» правдой оказывается все труднее… И в конце концов история показывает, что словарь Даля намного сильнее и стабильнее Программы коммунистической партии.

Я уже замечал выше, эти лингвистические ножницы возникают даже и в сознании властей предержащих (вспомним, Горбачев и Шеварднадзе понимали, что «все прогнило»). Но отбросить словесную завесу, выдернуть из жизни прогнивший каркас – им не по уму. Или силы духа не хватает. И тогда они пытаются спасти систему введением новых слов… Ну, например, слов «перестройка», или «гласность», или еще каких других. И вот в это промежуточное время можно попытаться придать словам их исконный, словарный смысл. Гласность? Прекрасно! Посмотрим, насколько ваша «гласность» без кавычек, по Далю. Для этого нужны две вещи: первое, запустить, как теперь сказали бы, соответствующий издательский проект и, второе, собрать вокруг него группу людей, чья оппозиционность существующей власти общеизвестна.

Первый, с кем мы обсуждали возможность каким-то образом собрать бывших политзэков в единую общность, был Сергей Григорьянц. Мы познакомились в апреле и, гуляя по улицам (все-таки вне стен надежнее), обсуждали идею создания журнала, который стал бы основой такого объединения. Начали обсуждать эти идеи в апреле и вдвоем, а потом и с другими товарищами, - и к началу лета приступили к делам вполне конкретным.

О начале издания журнала «Гласность» было объявлено жарким днем 3 июля 1987 на пресс-конференции, проходившей в небольшой московской квартире у Сергея Григорьянца (типовая панельная «трешка» на северной  окраине Москвы - вроде моей, о какой писалось в предыдущей главе). Народу набилось много, было душно, окна приходилось держать открытыми, и если посмотреть из окна вниз, то можно было увидеть некое оживление и у подъезда: «Советские журналисты, хотя они и были приглашены, на пресс-конференцию не явились. У дома… ко времени начала пресс-конференции появились агенты в штатском, которые пытались не допустить иностранных корреспондентов. Однако когда С. Григорьянц спустился вниз, корреспонденты были пропущены»[20].

Собралось десятка полтора репортеров да плюс десяток «заинтересованных лиц» - и бывшие политзэки, и диссиденты, пока еще не успевшие побывать в тюрьмах. В своих выступлениях перед журналистами соредакторы нового издания – и Григорьянц, и я – упирали на то, что наша затея не есть привычный «самиздат». Журнал адресован широкому кругу читателей и будет распространяться совершенно открыто.[21] Пожалуйста, мы готовы даже и в цензуру предоставлять каждый очередной номер. Сергей Григорьянц, который был, несомненно, лидером и главным «мотором» этого, как теперь сказали бы, издательского проекта, уже отнес, по нашей договоренности, соответствующее уведомление в ЦК КПСС и побеседовал с неким чином в Комитете по делам печати (учреждение как-то длинно называлось). Нет, мы не разрешения просили, мы лишь уведомляли: журнал будет выходить, хочет того «начальство» или не хочет… В декларации, опубликованной в первом номере «Гласности», среди прочего говорилось: «Немалая часть населения страны с предубеждением относится к публикациям в традиционных официальных изданиях. Теперь эти люди увидят, что у нас в стране возможен… независимый печатный орган. Это будет серьезным доказательством начавшейся демократизации и оживит духовный климат нашего общества в большей степени, чем десятки и сотни декларативных заявлений…»[22]

Смысл и значение этой нашей открытости сразу поняли и разнесли по миру коллеги из западных СМИ. Событие невиданное! Радиостанция «Би-би-си»: «Завтра в Москве выходит первый номер независимого журнала «Гласность» под редакцией бывшего политзаключенного Сергея Григорьянца…». Агентство Ассошиэйтед Пресс: «Группа выпущенных на свободу политзаключенных и диссидентов устроила проверку новой политике гласности, проводимой в СССР…», «Радио Свобода»: «Один из основателей журнала Лев Тимофеев сообщил, что цель этого издания заключается в обсуждении широкого круга вопросов, включая проблемы религии и экологии»[23].

На первый взгляд могло показаться, что мы наивные чудики: посадят сразу же. Но нет, затея хоть и выглядела наивной, на самом деле была довольно глубоко прочувствована и точно просчитана: мы прекрасно понимали, на что идем. Власти заговорили об открытости и гласности – будет им гласность! Конечно, к тому, что посадят, надо быть готовым: никто из нас не сомневался, что все это лишь очередная временная «оттепель», но если даже мы успеем под эту демагогию о гласности сделать пять выпусков… хотя бы даже три выпуска – это будет небывалый прецедент! А дальше – история покажет…

Но «издательский проект» и сам журнал – это не все, что задумывалось. И вообще не главное. Журнал – всего только инструмент, возможность и повод собрать вместе, в единую общность тех, кто на деле имел опыт реального и деятельного противостояния коммунистической системе. Не в партию собрать, нет, на политическую партию никто не нацеливался – для прямой политической борьбы еще не время было. А вот реанимировать «хельсинкскую идею», воссоздать общественную группу, которая стала бы въедливо наблюдать (теперь говорят: «мониторить»), как исполняются широковещательные декларации властей – это,  пожалуй, возможно …

Пусть будет небольшая группа, - но люди известные, имеющие общественный авторитет. Например, Лариса Богораз, вдова Анатолия Марченко, участница знаменитой «восьмерки», вышедшей на Красную площадь в августе 68 года, или вот Сергей Ковалев, отсидевший за «Хронику текущих событий», бывшую если не первым, то наиболее заметным и важным неподцензурным изданием 70-х, или священник Глеб Якунин, отбывший срок за обличение связей церковников с КГБ и защиту прав верующих… да хоть бы и сам академик Сахаров и его жена Елена Боннер. Этих людей знала вся страна, да и в мире их безупречные имена были хорошо известны.

По сути, речь шла о возрождении Хельсинкской группы… Но в названии лучше использовать новые реалии… скажем, ту же гласность. Пусть это будет некий клуб авторитетных мнений – Клуб «Гласность».  И пусть в каждом номере журнала «Гласность» будут суждения и оценки этих, как теперь назвали бы, «лидеров общественного мнения». О подавления прав и свобод в стране. О войне в Афганистане. О гибельной экономической политике и т.д.  Вот это и будет настоящая ГЛАСНОСТЬ, животворный фермент, который, может быть, возродит общественное мнение.  А дальше… дальше посмотрим… если дадут посмотреть…

Теперь, спустя много лет, работая над этой повестью и читая документы той поры, я не устаю удивляться, насколько мы были наивны… и насколько полно власти были осведомлены не только о наших конкретных действиях (действия-то, понятно, были на виду: «наружка» КГБ опекала нас плотно), но и о наших намерениях. Не спасали ни записочки, сожженные в пепельницах и раковинах, ни беседы в ванной при открытых кранах, ни другие  «примочки» конспирации. О наших планах все было известно. Вот, например, пассаж в одной из бумаг, ходивших тогда из одного высокого кабинета в другой: «Григорьянц и его «редакция» делают попытки собрать разрозненные группы так называемых инакомыслящих. Действуя осторожно, приспосабливаясь к перестройке, они  пытаются провоцировать партийные и государственные органы, чтобы дать пищу тем кругам на Западе, которые хотят опорочить процессы обновления всех сторон жизни нашего общества. Они хотели бы получить отклик на свои материалы не только на Западе, но и внутри страны»[24].  Ну, может, и не весьма точно чиновник оценивает наши намерения, но, в общем-то, довольно близко к тому, что мы и сами могли бы о них сказать…

Так или иначе, журнал состоялся. На упомянутой пресс-конференции журналистам было сообщено, что первый тираж «Гласности» (№ 1 на 60 страницах) составил 50 экземпляров, перепечатанных на машинке и переплетенных вручную. Объявили, что следующий выпуск предполагается 15 июля 1987 года.

Я не буду здесь подробно говорить о содержании журнала, о литературном качестве, аналитической глубине или информативной ценности его текстов (к слову, все это было на вполне приемлемом для «самиздата» уровне) – совсем не в этом ценность начинания…  Ну и, конечно, журнал «Гласность» был не первым и далеко не единственным «самиздатским» периодическим изданием той поры. Многие пытались реализовать себя, предъявить свои способности, свое особенное видение мира. Но журналы эти были, в большинстве своем, литературные или тематические, адресованные узкому кругу друзей-читателей. Тиражи их были мизерными и распространялись они в лучшем случае в пределах одного города. Ну и, понятно, никакой политической оппозиции себе не позволяли…[25] Иное дело «Гласность». Журнал изначально был общественно-политическим и адресован был urbi et orbi. Как правильно заметил цитированный выше чиновник,  мы «хотели бы получить отклик на свои материалы не только на Западе, но и внутри страны».  И получили. Вот только одно, лаконичное, но очень точное и яркое свидетельство: «В 1987 году я распространял среди студентов КрасГу журнал “Гласность”. Тогда его публикации будоражили народ и приводили своими фактами и позицией в шок. Тогда тот журнал был “бомбой”, люди начинали думать, а не верить слепо коммунистам. Игорь»[26]. Думаю, если бы тогда была возможность провести опрос, таких откликов было бы много.

Не буду я здесь говорить и о дальнейшей – иногда благополучной, иногда весьма трагичной судьбе и самого «издательского проекта», и людей, которые с ним были связаны. Об этом неоднократно и подробно говорил и писал Сергей Григорьянц[27]. Я же после выхода в свет первых номеров участия в судьбе журнала уже не принимал (в силу некоторых обстоятельств, о которых чуть позже), и потому мой дальнейший рассказ будет главным образом о Пресс-клубе «Гласность»… Но, уходя от прямого рассказа о журнале, я все-таки хотел бы на прощание привести одну пространную корреспонденцию той поры, которая дает весьма точное представление, о какой «гласности» вообще шла речь и как в этот контекст вписывалась наша деятельность:  

 «8 ноября 1987. Москва. На прошлой неделе здесь были четко продемонстрированы границы гласности. В субботу на пресс-конференции Анатолий И. Лукьянов, секретарь ЦК КПСС, объявил сотням советских и иностранных корреспондентов, что партийный руководитель Москвы Борис Н. Ельцин попросил об отставке. Отвечая на вопрос из зала, Лукьянов сказал, что Ельцин выступил с критикой на недавнем пленуме. И поскольку его критика не была принята, он попросил об отставке.

Иностранные корреспонденты разослали эту информацию в свои редакции по всему миру. Она появилась на англоязычной ленте ТАСС. Но через несколько часов после пресс-конференции советские журналисты получили по телеграфу следующее отрезвляющее указание ТАСС: «Категорически рекомендуется не публиковать его (Лукьянова) ответ на вопрос о первом секретаре московской городской компартии (Ельцине)». До сих пор ни одна советская газета не ослушалась этой рекомендации…

            Этот случай, кажется, показывает, что существует деликатесная гласность для зарубежного потребления и порционная гласность специально для домашних потребителей.

            Даже Михаил С. Горбачев, автор гласности – политики возросшей открытости – не выходит за пределы принятых ограничений. Это было продемонстрировано в понедельник: его речь, посвященная 70-летию советской власти, далеко не соответствовала ожиданиям ни здешней интеллигенции, ни западных историков.

            Мало того, установив границы гласности для подконтрольных СМИ, правительство бросило взгляд на независимые издания. В частности, были подвергнуты преследованию редакторы журнала, как раз и названного «Гласность», - неподцензурного издания, начавшего свою жизнь поздней весной этого года.

            30 октября полиция арестовала и задержала на время двух ведущих редакторов журнала,  Сергея Григорьянца и Льва Тимофеева. Ранее, в том же месяце, два других сотрудника были задержаны и обвинены в нарушении закона, а именно, в использовании принадлежащего государству типографского оборудования.

             Григорьянц и Тимофеев, которые безуспешно добивались официального разрешения на издание журнала, уверены, что преследования будут продолжаться и впредь, пока они не прекратят издание или пока их не арестуют и не предъявят им официальные обвинения.

            Между тем, спасать имидж официальной политики на прошлой неделе был призван человек, которого все считают крестным отцом гласности, -  руководитель отдела пропаганды Александр Н. Яковлев, которого теперь ввели в Политбюро. Человек с хорошо подвешенным языком, бровастый 63-летний Яковлев быстро доказал, что гласность существует. Когда его спросили, почему ТАСС запретил распространять информацию о Ельцине, он гневно осадил собеседника.

«Почему вы ссылаетесь на документы ТАСС, предназначенные для внутреннего пользования? - спросил он. - Мы ведь не используем внутренние документы ваших редакций». И тут же с ухмылкой, как к своему, обратился к представителю ТАСС:  «А кстати, почему это не опубликовано? Вот видите, никто не знает, почему»[28].

            Думаю, корреспонденция очень четко показывает, что в то время понималось под словом гласность, и какое место в этой ситуации занимал журнал «Гласность».

            Однако вернемся ко времени, предшествующему началу издания журнала. В предложенном мной и принятом Григорьянцем названии были и провокация, и охранный маневр: как это - широковещательно заявить об открытости и гласности и тут же задавить «Гласность»? Но мало этого: идея, как мы помним, была также в том, чтобы журнальная, журналистская гласность была дополнена и развита до гласности политического уровня и значения – до создания механизма общественного контроля за деятельностью властей, что, по сути дела, стало бы фактом легализации пусть пока слабой, почти эфемерной, но реальной политической оппозиции. Реализовать идею можно было только при участии в проекте значительных, авторитетных имен. Вот эти-то мечты и оказались нереализуемы с самого начала.

            Григорьянц вспоминает:  «Отдельная история, ее тоже надо рассказать, была с формированием редакционной коллегии. Когда я задумал журнал, я решил, что это должен быть общий диссидентский журнал с разными направлениями, так же как "Хроника текущих событий" говорила о разных людях, как Фонд Солженицына помогал разным людям, как "Бюллетень В". И я решил собрать семь человек: отца Глеба Якунина, из еврейских активистов Виктора Браиловского, а также Сергея Адамовича Ковалева, Лару Богораз и Льва Тимофеева. Звал и Андрея Дмитриевича, но он сразу сказал: статьи я дам, на пресс-конференцию приду, но если я буду в редколлегии, все скажут, что это журнал Сахарова, а это не так. Все остальные согласились. Прошла неделя, мы собрались опять, и первым, заикаясь, отец Глеб сказал, что его вызвал к себе митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий и категорически сказал, чтобы тот не смел идти в "Гласность". А отца Глеба вернули тогда к служению. Все это свидетельствовало о том, что митрополит пользовался подслушкой и не стеснялся этого совершенно. Потом Виктор Браиловский сказал, что он посоветовался, и "наши" сказали, что нечего еврею лезть в русские дела. Я говорю: "А как же Толя Щаранский?" – "Пример Натана считается отрицательным". После этого Сергей Адамович сказал, что издание такого радикального журнала политзаключенными может повредить Горбачеву в его борьбе с реакционерами в руководстве партии, и он считает участие в таком журнале неправильным. Лара сказала: "Сережа – мой друг, как он сказал, так и я, куда веревочка, туда и ниточка". Оставался один Лев Тимофеев, но делать из него редколлегию было бессмысленно. Таким образом, редколлегии у нас не было…» [29] Добавим сюда, что и Сахаров на пресс-конференцию не пришел и никаких статей для журнала не написал…

            На совести автора этого текста я должен оставить и его высокомерие по отношению к людям, которых он здесь вспоминает, и мотивы их отказа участвовать в проекте. Этот текст я попросил прокомментировать С.А. Ковалева. «Ничего такого не помню, - сказал он. – Глупость какая-то… Горбачев… Что мне был Горбачев?.. Да никогда ничего такого быть не могло»… Что же до Ларисы Богораз… «веревочка… ниточка», - господи, глупости какие-то несусветные. Я сам разговаривал с Ларисой Иосифовной о возможности ее сотрудничества с «Гласностью». Она действительно отказалось, но сослалась на причины существенно более серьезные, чем те, о каких здесь говорится, и просто-таки дико звучащие для тех, кто помнит Л.И… Вообще, полагаю, что стилистика цитированной реплики Григорьянца сама по себе способна объяснить нежелание сотрудничать с ним.

            В конце концов, сейчас дело не в причинах, важен сам факт: намерение собрать группу наиболее влиятельных диссидентов вокруг журнала реализовано не было. Между тем все понимали, что такое объединение необходимо – и тогда все уже упомянутые здесь товарищи (мы - товарищи в прямом, словарно-далевском смысле) и еще человек 10 диссидентов объявили о создании Пресс-клуба «Гласность», предполагавшего, что мы будем обращаться к стране и миру через посредство всего корпуса журналистов, регулярно собирая их на пресс-конференции или иным способом распространяя с их помощью свои документы. Но мало этого. Вскоре после начала работы Пресс-клуба возникла идея мероприятия, оказавшегося едва ли не самой значительной диссидентской акцией 80-х годов. Я имею в виду Московский международный семинар по гуманитарным проблемам, проведенный нами в декабре 1987 года… Но об этом в следующей главе…

 

 

5. Оппозиция 1987

           

 Изначально намереваясь написать (составить) «повесть в документах», я все же должен был в предыдущих главах дополнять документы собственными воспоминаниями и комментариями. В этой же главе будут только сами документы – с доподлинным сохранением всех особенностей орфографии и пунктуации. Документы настолько красноречивы (сюжет, язык, стилистика, подписи – точнейшая картина времени!), что комментариев не требуют. Разве что некоторые пояснения в сносках. Итак…

           

Документ первый, предваряющий событие [30]:

 

 

Секретно.  Экз. № (нрзб.)

ЦК КПСС О4.12.87 № 2451

 

О намерении антиобщественных элементов

провести в Москве так называемый

«семинар по правам человека»

 

Группа лиц во главе с Тимофеевым Л.М., 1936 года рождения, числящимся литературным секретарем по договору члена Союза писателей Кутейщиковой, и Григорьянцем С.И., 1941 года рождения, без определенных занятий, пытается провести 10-14 декабря сего года в Москве так наз. «Семинар независимых общественных организаций стран-участниц Хельсинкского процесса по гуманитарным вопросам».

Предполагается организовать работу 10 секций: международного доверия и разоружения, социально-экономических прав человека, национальных проблем, свободы веры, свободы слова и независимости прессы, контактов между людьми, гуманитарных аспектов экологии, прав инвалидов, юридического обеспечения прав человека, общественной защиты прав личности. Возглавить секции намереваются Григорьянц, Ковалев, Богораз-Брухман, Черновол, Айрикян и другие, в прошлом судимые за антисоветскую деятельность и помилованные в текущем году Указами Президиума Верховного Совета  СССР. Председателем «подготовительного комитета» объявил себя Тимофеев.

Распространяется «обращение», в котором устроители семинара демагогически заявляют, в частности, о необходимости создания международных гарантий, обеспечивающих государствами-участниками (Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе) своих обязательств в области прав человека, а также «выработки методов международного контроля за выполнением решений по гуманитарному аспекту СБСЕ». Тем самым, по существу, идет перекличка с позициями западных делегаций на венской встрече.

Есть основания полагать, что замышляемая акция уходит корнями за рубеж. Высказали намерение принять участие в «семинаре» представители Международной хельсинкской федерации по правам человека, хельсинкские комитеты Австрии, Голландии, Дании, Италии, Норвегии и Швеции. Институт за соблюдение хельсинкских договоренностей, движение за мир и демократию, институт религии и демократии (США), «правозащитные» организации и группы Канады, Мексики, Бразилии  и прочих государств. Особую заинтересованность в этой связи проявляют антисоциалистические элементы из польской «Солидарности», чехословацкой «Хартии-77», группы «Мир и права человека» (ГДР), а также отщепенцы из числа бывших советских граждан, проживающие за рубежом.

Тимофеев, Григорьянц и другие пытаются вовлечь в «семинар» единомышленников из групп «Демократия  и гуманизм», «Доверие», «Дружба и диалог», просионистски настроенных лиц, националистические элементы, реакционных церковников и др.

Вопросы подготовки «семинара» постоянно муссируются на сборищах названных лиц в Москве с участием иностранных корреспондентов. В общении с ними члены пресс-клуба «Гласность» не скрывают стремления к объединению антиобщественных элементов в нашей стране и своих притязаний на ведущую в этом роль.

В целом очевидно, что речь идет о подготовке провокации, которая по замыслу организаторов и их зарубежных инспираторов в любом случае должна принести дивиденды: если «семинар» удастся, то это придаст вес «Гласности» и создаст своего рода прецедент; если же проведение будет пресечено, то будет повод поднять антисоветскую шумиху, тем более что эта затея приурочена ко дню прав человека 10 декабря и совпадает со сроками проведения советско-американской встречи на высшем уровне.

В этих обстоятельствах предлагается действовать следующим образом:

- На обращение устроителей «семинара» в исполком Моссовета насчет аренды помещения дать отрицательный ответ, пояснив, что впредь до разработки соответствующего законодательства действует постановление исполкома Моссовета от 11 августа 1987 года, принятое в интересах обеспечения государственного и общественного порядка, в котором, в частности, предусматривается обязательство соблюдать Конституцию СССР, другие законодательные акты. К тому же пресс-клуб «Гласность» не зарегистрирован официально, и непонятно, по какому праву он претендует на организацию международных мероприятий. Можно полагать, что при отказе от аренды помещений «семинар» будет собран на частных квартирах, однако пропагандистский аспект в этом случае будет значительно снижен;

- Аналогичную мотивировку следует применить при отказе в выдаче виз тем иностранным гражданам, которые запросятся на «семинар». Нельзя исключить, вместе с тем, что определенное число иностранцев прибудет в качестве туристов, и что в сборище примут участие некоторые западные журналисты, аккредитованные в Москве;

- Учитывая, что одна из главных целей устроителей «семинара» состоит в том, чтобы спровоцировать скандал, воздержаться на данном этапе от мер пресечения в их отношении;

- Если устроители не примут во внимание решение Моссовета, дать им предупреждение по линии Прокуратуры о противоправности подготавливаемого мероприятия.

Вместе с тем возникает вопрос не только об административных, но и о политических методах  нейтрализации деятельности подобных антиобщественных элементов. Как показывает первый опыт (нрзб) демократизации, наиболее перспективной оказывается кропотливая индивидуальная работа, проводимая советскими, партийными и общественными организациями, в том числе по месту жительства, с применением в случае необходимости дифференцированного подхода с разоблачением в средствах массовой информации подлинного лица «правозащитников» и т.п.

Особенно важно в этом отношении скорейшее завершение разработки законодательства о самодеятельных объединениях и ассоциациях, с тем чтобы ввести их деятельность в четкие конституционные рамки.

Просим рассмотреть.

 

            Э. Шеварднадзе       Л. Зайков         В. Чебриков       А. Яковлев

 

 

 

 

 

 

Документ второй, после события. Отчет о проделанной работе:

 

                                                                                                                     Копия.

                                                                                                                      Секретно.

                                                                                                                      Экз. (нрзб)

(нрзб)…87 г. №2594-Ч

ЦК КПСС

О мерах по локализации провокационных

действий участников  так называемого

«семинара по правам человека»

            В соответствии с принятым решением осуществлены меры по противодействию реализации антиобщественными элементами поддержанного империалистическими спецслужбами и зарубежными подрывными центрами замысла о проведении провокационной акции – так называемого «семинара независимых общественных организаций стран-участниц хельсинкского процесса по гуманитарным вопросам» и создании на его основе постоянного органа контроля за соблюдением прав человека в СССР.

В целях локализации этой политической провокации в Москву не были допущены представители ряда зарубежных антисоветских формирований, проживающие на западе отщепенцы из числа бывших советских граждан, члены польской «Солидарности», группы «Мир и права человека» (ГДР), а также испираторы националистических и иных антиобщественных проявлений Айрикян (Армения), Черновол, Горынь, Гель (Укранина), Садунайте (Литва) и некоторые другие.

Принятые меры позволили в определенной степени сузить круг участников так называемого «семинара», не допустить организационного объединения враждебно настроенных лиц с антисоциалистическими элементами в других соцстранах и сорвать попытку постоянно действующего центра в Советском Союзе. Не получив разрешения на использование государственных помещений для проведения «семинара», провокаторы разошлись по частным квартирам и образовали ряд секций: международного доверия и разоружения, социально-экономических прав человека, национальных проблем, свободы веры, свободы слова и независимости прессы, контактов между людьми, прав инвалидов, юридического обеспечения прав человека, общественной защиты прав личности, культуры и прав человека. Возглавляли их Тимофеев, Григорьянц, Богораз-Брухман, Ковалев, Гамсахурдия, Огородников и другие, в прошлом судимые за антисоветскую деятельность.

В целом им удалось втянуть в провокационную акцию около 180 советских граждан (в том числе свыше 40 человек из 30 других городов страны). Большинство из них, как установлено, ранее принимали активное участие в противоправной деятельности, за что привлекались к уголовной ответственности, поддерживали и поддерживают контакты с зарубежными подрывными организациями. На частных квартирах, где собирались «секции», присутствовало более 30 аккредитованных в Москву иностранных корреспондентов, несколько дипломатов, а также приехавшие в качестве туристов представители Международной хельсинкской федерации по правам человека, «правозащитных» организаций и групп США, Франции, Швеции, Финляндии, чехословацкой «Хартии 77».

Сборища на частных квартирах имели антисоветскую направленность. Так, например, Тимофеев («пресс-клуб «Гласность»») в своем выступлении подчеркнул: «Семинар должен показать мировой общественности наличие в СССР большого числа людей, недовольных социалистическим строем, и то, что человек в советском обществе бесправен». Крочик («группа доверие») призывал к созданию в стране «свободных профсоюзов». Огородников («Бюллетень христианской общественности») утверждал, что «СССР – тоталитарное государство», высказался за необходимость борьбы за расширение роли церкви в политической и общественной жизни страны. Новодворская (группа «Демократия и гуманизм») заявила: «Необходима политическая ненасильственная борьба с правительством СССР. Основная цель нашего движения – постоянная оппозиция правительству. Требование многопартийной системы в стране». Мясников (бюллетень «Гласность») говорил, что «половина населения СССР проживает в нищете, в стране несколько миллионов безработных и существует рабский труд, 25% населения не имеет жилья. В СССР якобы не соблюдается ни одного конституционного права».

Выступления ряда участников содержали призывы добиваться неограниченного права на выезд и въезд в страну, отказ от воинской службы, свободную передачу любой информации за рубеж. Обсуждались также вопросы противодействия органам советской власти, политике КПСС, создания механизма влияния на выработку внутри- и внешнеполитических решения правительства.

Участниками сборищ обсуждались и дальнейшие намерения, в частности превратить «семинар» в постоянно действующий орган по координации деятельности антиобщественных элементов, националистов, церковников и сектантов, просионистски настроенных лиц; образовать из числа редакторов неофициальных печатных изданий национальную секцию Международной федерации журналистов; организовать распространение независимого журнала «Референдум»; подготовить документы по работе каждой из секций и передать их за рубеж для использования в пропагандистских кампаниях против СССР.

Установлено, что посольства США, ФРГ, Нидерландов, Швеции и других стран в ходе подготовки и проведения сборища поддерживали постоянную связь и в определенной мере направляли деятельность организаторов и инспираторов. Более того, как стало известно из анонимных конфиденциальных источников, посольства капиталистических государств координировали эту свою деятельность между собой. Для этого были выделены специально сотрудники посольств. Например, в посольстве США такую роль выполнял второй секретарь Т. Грэм.

В целом провокационная акция осталась малозамеченной советскими гражданами. Однако не вызывает сомнения тот факт, что ее организаторы продолжат свою подстрекательную деятельность.

Отделом пропаганды и международным отделом ЦК КПСС совместно с МИД и КГБ СССР предусматривается выработать дополнительные меры по разоблачению враждебного провокационного характера деятельности организаторов и участников указанной акции.

29 декабря 1987 года

Л. Зайков

В. Чебриков

Э. Шеварднадзе

А. Яковлев

А. Добрынин

А. Лукьянов

 

Документ третий. Как все было на самом деле:

 Документ, как и предыдущий текст, датирован концом декабря 1987 года.  Это письмо одного из участников Семинара, члена группы «Дружба и диалог» Игоря Назарова, адресованное товарищу эмигрировавшему незадолго до того. [31] Если в предыдущих текстах был взгляд на нашу деятельность извне, со Старой площади, где помещался ЦК КПСС, то в письме Назарова – взгляд человека, принимавшего непосредственное участие в нашей работе. Надеюсь, читатель обратит внимание на то, как в письме, среди прочего, очень точно описано изменение мировосприятия человека – от робости, неуверенности, до восторженно осознанного освобождения.

Итак, письмо участника семинара Игоря Назарова:

22 декабря 1987 г.

Виктор Рувимович, здравствуйте!

Неделю назад кончился Московский междунар. семинар по гуманитарным проблемам. На мой взгляд, это (то есть факт, что семинар состоялся и прошел успешно) одно из самых значительных событий в России лет за 50-60. У вас, я думаю, будут подробные документальные материалы семинара, а я со своей стороны могу описать впечатления, полученные мной. Мне посчастливилось присутствовать на всех трех общесеминарских «сходах» (два пленарных заседания и одна дискуссия), и принять участие в работе двух из девяти работавших секций (обе «наши»: одна – Ю.Г., другая – Генина)[32]. Секрет такой моей «загруженности» прост – я занимался озвучиванием «больших помещений»: так как пленарные заседания вынужденно проводились на квартирах, приходилось в одной из комнат ставить микрофон, а в остальные тянуть динамики.

Итак, по порядку. Первое пленарное заседание и, соответственно, открытие семинара было запланировано 10.12 на 17.00 в одном из банкетных залов (Галина идея)[33] недалеко от к/т «Марс». Все организаторы и тех. группа должны были собраться у к/т «Марс» в 15.00. На это же время на всякий случай были приглашены и корры. Подхожу я со своим рюкзаком, где у меня полный комплект аппаратуры, к к/т чуть раньше 15.00. Иду, а внутри слегка муторно, так как с ГБ я еще очно не встречался, к встрече готовлюсь, ну и, конечно, этого слегка боюсь. Подхожу и еще издали начинаю считать «Волги», «Москвичи» и «УАЗики». Насчитал не так уж и много: 5 или 6 всего. Времени до встречи еще минут 10-15, но перед к/т кроме ГБшников (да и их человек 5) никого. Подождал у находящегося рядом гастронома минут 10. Приметил за это время одного из наших, он скрывался внутри магазина. Затем «наступил себе на горло» (все-таки страшновато было) и пошел к к/т прямо на ГБшников. Прошел мимо них раз, посмотрел афишки, прошел второй… Никому я не нужен; да и наших никого. Вернулся к магазину, встал там за группой мужичков, по виду грузчики из магазина. Говорят между собой что-то о том, что вот-де евреи тут должны собираться, дескать давай подождем, посмотрим… Видел я, как до этого подходил к ним милиционер. Он, видимо, их и проинформировал. Пошел я еще раз вокруг к/т и догадался зайти в кассы. А там был Гена. Потом подошли еще двое, подождали еще минут 20 и пошли к банкетному залу, а там столпотворение: сплошные иностранные машины, корры, телевидение, участники и организаторы, ГБшники – толпа человек 50. Зал, оказывается, срочно закрыла появившаяся накануне санэпидстанция. Тимофеев и другие члены оргкомитета дают тут же на улице интервью телекомпаниям, параллельно все на видео снимает и ГБ (я эту камеру уже у них видел и на Арбате, и у Моссовета, когда кришнаитов разгоняли). Кутерьма, так как срочно выставляется дежурная группа предупреждать прибывающих к 17.00, что все состоится на частной квартире, одновременно все время боятся потерять друг друга из вида, чтобы не «загребли» под шумок кого-то. Ну и, наконец, оргкомитет уезжает первым давать пресс-конференцию. Я, конечно, со своим рюкзаком с ними.

В квартиру, хоть и большую, набилось человек, наверно, 100. [34] Корров – человек 30, а то и больше + телевидение. В 19.00, когда все собрались, Тимофеев открыл семинар. Народ в основном стоял, сесть было просто некуда. И когда Лев Мих. поздравил всех с началом и предложил минутой молчания почтить память тех, кто погиб, но своей смертью сделал то, что стало возможным провести семинар и говорить о правах человека, было общее удивительное чувство единения, скорби и восторга. Как бы прорыв в некий более высокий слой. Я вообще первый день на уровне слов почти ничего не воспринимал. Выражаясь словами Ртищева (который также присутствовал)[35], был в состоянии экстаза. Затем Лев Мих. предоставил слово Богораз, затем выступал Ковалев, затем координаторы секций давали адреса своих «явок», затем говорил чрезвычайно симпатичный чех из Хартии-77 Ян Урбан, один их немногих, кому удалось «прорваться» сквозь «гостеприимство» Союза. В общем, работа семинара началась. Домой все уехали нормально, если не считать того, что весь семинар за Тимофеевым ездил эскорт в машине без номеров, а координаторам секций (кого застали дома) было сделано предупреждение, что проведение семинара незаконно. Эти меры воздействия оказались эффективными лишь для координатора экологической секции из Ленинграда – Троня, а координатора секции национальных движений Айрикяна и др. человека (не помню точно имени) арестовали во Львове. Об оперативности работы корров в этот день красноречиво свидетельствует хотя бы следующий факт. Где-то часов в 20 стало известно, что по дороге на семинар арестовали А. Лащивер.[36] Об этом сказали им. И в этот же вечер в передаче для полуночников «Голос Америки» это уже передал.

Чувство эмоционального подъема, которое сопутствовало работе семинара, наиболее сильно было выражено именно в первый день. Я думаю, нигде еще в Союзе (разве что за исключением тюрем и лагерей) одновременно не собиралось столько народа, для которого иметь открытые глаза и сердца важнее всего и превыше страха. Я в первую ночь семинара от эмоционального перевозбуждения даже спал плохо.

Затем начались будни семинара. Сначала секция Гены: «Социализм и экономические права». Ощущение праздника не проходило. Присутствующим иностранцам синхронно переводила небом посланная нам переводчица – Метка.[37] Замечательная югославка, которая в Союзе на учебе (она, кстати, согласилась сейчас вести наш…). А когда начала работу секция Ю.Г. «Международное движение за доверие», во время начала работы которой Ю.Г. зачитал доклад из истории группы «Доверие», то все опять испытали ничем не повторимое чувство подъема и воодушевления.

Вместе с тем и работы было много: надо было компоновать доклады, подчищать свои выступления, а главное – готовить заключительные документы работы секций, являющиеся конгломератом всех высказываний и выступлений. (За время работы семинара выяснилось, что число соратников и сторонников гораздо больше, чем думалось до этого. Просто появились знакомые, которые теперь ими останутся надолго. Семинар позволил выглянуть за пределы «своего болота», узнать другие мнения и подходы к проблемам страны, проблемам прав человека. Было отрадно видеть и было для меня большой радостью познакомиться со многими очень чистыми, на мой взгляд, людьми, Ковалевым, Тимофеевым, Богораз, о. Якуниным и др.)

А 13.12. в воскресенье была общая дискуссия. Опять банкетный зал закрыли, опять частная квартира и опять море народа – советского и иностранного. Народа, правда, побольше – человек 150. Мнения в дискуссии были высказаны самые разные (мы Вам материалы переправим), были и небольшие перепалки (типа диссиденты – отказники), но атмосфера воодушевления и подъема не пропадала. Как мне кажется, выступали и закамуфлированные сотрудники ГБ, на тему: а стоит ли крови погибших эта борьба за права человека? В частности, на дискуссии Киселев рассказал, как во время работы секции инвалидов, координатором которой он является, привезли автобус благополучных инвалидов, которые стыдили Киселева и ко за низкую неблагодарность и пр., а потом этих инвалидов этим же автобусом развезли по домам.

В понедельник еще работали разные секции: в частности, секция Ю.Г. вырабатывала заключительный документ. А во вторник – в канун Хануки – заключительный аккорд – последнее пленарное заседание на кв. у Тимофеева. Народу, прямо скажем, поменьше – человек 60, но тем не менее, под аплодисменты присутствующих, после заключительных слов и интервью всех координаторов (кроме Григорянца, который демонстративно ушел после пресс-конференции) Тимофеев закрыл семинар.

Конечно, все страшно устали. Но вместе с тем чувствовалось общее удовлетворение от совместно проведенной большой и удачной работы. Многие просто сдружились за это время. Некоторых полюбили. Думаю, одним из всеобщих любимцев стал Ян Урбан, Метка. У меня самые приятные впечатления также от Ковалева и Тимофеева. Думаю, наличие среди 9 координаторов Ю.Г. и Г. позволило поднять общий уровень духовности оргкомитета и семинара в целом.

С семинаром связаны и несколько пересечений дат. Здесь и Ханука, и восстание декабристов, и День защиты прав человека, и 39-я годовщина подписания «декларации». А в первый день, когда все стояли на крыльце закрытого банкетного зала, на небе было знамение: над заходящим солнцем (а день был морозно-ветренный) стоял красный столб. Оля Кустря[38] обратила на него внимание. Кстати, кришнатиты молодцы: проучаствовали, и активно, в работе семинара. А председатель Хельсинкской европейской ассоциации, выступая на дискуссии, сказал, что они приехали к нам учиться и считают семинар своим членом. Многие высказывали восхищение… Похоже, даже власти в нерешимости, что делать дальше.

Вот сумбурный и, наверно, не совсем информативный отчет о семинаре. Материалы сейчас в стадии обработки и оформления. Затем будут размножаться. Вас, конечно, не забудем».

 

 

6. Семинар и пятьдесят интеллигентов

            Теперь надо вернуться немного назад и взглянуть вокруг…

Идея семинара возникла летом 1987 года, вскоре после создания Пресс-клуба «Гласность». И было это, конечно же, оживлением, возрождением основной идеи хельсинкского движения: «Вы озвучиваете свои красивые декларации – мы требуем превратить их в дела». Мы еще по лагерям и тюрьмам сидели, когда в 1986 году в Вене на очередной встрече стран-участниц Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе советская делегация предложила провести в СССР международную конференцию по правам человека. Предложение было не весьма конкретным, – так, вообще, без определения сроков и повестки дня, такой символический жест советских лидеров: они, мол, будучи людьми цивилизованными, не боятся этой темы и даже наоборот, готовы хоть и в Москве организовать соответствующую дискуссию.  Отлично! Власти готовы символически, а мы-то, вчерашние политзеки, готовы вполне конкретно. Для них это пропагандистский маневр, для нас – время действовать. Пресс-клуб «Гласность» готов взять на себя организацию если и не самой конференции, то, по крайней мере, широкомасштабного подготовительного семинара, на котором будет очерчен круг гуманитарных и правовых проблем, требующих, на наш взгляд, незамедлительного обсуждения и решения…

Несколько раз детально проговорив между собой идею семинара (тоже не дома беседовали,  но гуляя во дворике соседнего детсада), мы с Ларисой Богораз пошли приглашать А.Д. Сахарова. На Чкалова нас приняли радушно (тем более, что А.Д. и Е.Г. знали Лару давно и любили) и выслушали внимательно. Увы, идея вызвала далеко не однозначную реакцию Андрея Дмитриевича: в ту пору, летом 1987г., он был убежден, что «оттепель» - явление временное и весьма возможно скорое политическое похолодание. «Вы привлечете людей, молодежь… а потом всех их посадят… Вы готовы взять на себя ответственность за их судьбу?» (Не ручаюсь за точность фразы, но мысль была именно такова.)

Мы свою ответственность понимали. Как можно увидеть из уже предъявленных здесь документов, в 1987 году в стране существовало несколько правозащитных, диссидентских групп различного направления: и сторонники свободы эмиграции, и защитники религиозных свобод, и откровенно антикоммунистические оппозиционеры и др.  Каждая группа сама по себе… Мы с Ларисой Иосифовной, а с нами и другие участники Пресс-клуба «Гласность» (Сергей Ковалев, Юрий Хронопуло, о.Глеб Якунин. и другие), конечно, очень хорошо понимали опасения А.Д.Сахарова.  Но вместе с тем мы знали, что угроза репрессий не может повлиять на решимость большинства участников этих диссидентских групп, не может остановить их деятельность – это было проверено многочисленными задержаниями и арестами последних лет.  Более того, участие в семинаре могло бы сделать эти группы более известными, придать им некоторую легитимность – если не юридическую (до этого еще было далеко), то, по крайней мере, в  общественном мнении (и в стране, и за рубежом)…

2 сентября 1987 года на заседании Пресс-клуба «Гласность» (у меня на квартире) было принято решение о проведении семинара и всеми присутствующими (17 имен, З.Гамсахурдия и В.Чорновил делегировали подписи по телефону) подписано соответствующее обращение к международным и национальным неправительственным организациям и правительствам стран-участниц Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Так счастливо совпало, что в начале сентября в Москву на первую Международную книжную ярмарку (тоже важное событие того года, признак «потепления) приехали видные и влиятельные фигуры международного хельсинкского движения, руководители американской правозащитной организации Helsinki Watch – издатель Боб Бернстайн и журналистка Джери Лейбер. Они горячо поддержали идею нашего семинара. Организационная (прежде всего информационная) поддержка и помощь, какую Helsinki Watch и Международная Хельсинкская федерация (швед Джеральд Наглер) оказали нашему семинару – просто неоценимы. Их возможности связаться с правозащитными организациями по всему миру были, конечно, несравнимы с нашими. Впоследствии же они сумели приехать в Москву в самые дни семинара и приняли в нем участие…

Однако, не все так удачно складывалось. Ну, хорошо, участвуют отчаянные диссиденты всех идеологических оттенков… некоторые западные правозащитники участвуют… но мы ведь знали, что в стране многие и многие готовы поддержать наши идеи – и прежде всего интеллигенция, деятели культуры, ученые. Многие известные люди! Эта никак не организованная, даже не выраженная публично, неявная оппозиция коммунистической власти проявляла себя, в основном, в кухонных застольных дискуссиях… но она же существовала!  Мы, диссиденты, открытее оппозиционеры, ведь и сами были, в некотором смысле, продуктом широкого интеллигентского свободомыслия. И если бы люди, чьи имена сами по себе так много значат в общественном мнении, присоединились бы к нашему начинанию, отзвук семинара, его влияние на общество могли бы стать куда сильнее. Вот тогда действительно можно было бы говорить о возникновении политической оппозиции.

В ноябре, когда стало ясно, что семинар все в большей и большей степени превращается из мечты в реальность, я, по согласованию с другими членами подготовительного комитета, обратился с письмом к пятидесяти известным интеллигентам – каждому разослали или разнесли и положили в почтовый ящик по экземпляру.  В письме был призыв к сотрудничеству. Там говорилось о несостоятельности обвинений диссидентов, инакомыслящих в «подрывной» и иной деструктивной деятельности, о неправомочности судов, по приговору которых людей за высказанное мнение закрывали на долгие годы в лагеря и тюрьмы… словом, много чего эмоционального и, на нынешний взгляд, наивного было наговорено в письме. «Что-то серьезно сместилось в системе нравственных ценностей российского общества. Смелость своевременно сказать правду перестала быть добродетелью и теперь третируется как преступление. Позорное молчание стало социальным достоинством…» - ну, и т.д…. К письму была приложена уже готовая к тому времени программа семинара.  Кончалось же все следующим пассажем: «Это письмо – приглашение принять участие в семинаре. Уже само Ваше участие в его работе – очно, заочно ли – станет актом реабилитации права на независимое мнение»…

Нет, никто из адресатов письма не пришел, никто даже не откликнулся. Один только милейший Булат Окуджава прислал короткий ответ, в котором просто и искренне сказал, что не верит никаким декларациям о переменах в стране (словно знал о нашем разговоре с А.Д.). Не верит, и все – что тут обсуждать? Все разговоры впустую…  И я был благодарен Булату за этот единственный внятный ответ – и, слава Богу, впоследствии имел возможность поблагодарить его очно.[39]

Подытоживая тему, можно сказать, что наше приглашение на семинар было, по сути дела, призывом четко обозначить свою оппозицию коммунистическим властям – и никто из интеллигентского истеблишмента, никто из «пятьдесяти интеллигентов» (на самом деле писем было даже больше ста), на этот призыв не откликнулся. [40] Думаю, дело не в том, что люди боялись репрессий (хотя, может, и боялись), а в том, что осенью 1987 года никто не верил в искренность деклараций и готовность властей предержащих к реформам. И в этом случае, что толку дискутировать о желательности каких-то там перемен? Да еще и рискуя при этом… Ну, а мы, рискнувшие, видимо, оставались в их сознании некими маргиналами, «отщепенцами».

Между тем, семинар был, конечно, далеко не единственной заметной общественной инициативой 1987 года. Как раз в ту пору разворачивалось мощное движение советских «неформалов». По-прежнему не претендуя на создание хоть сколько-нибудь широкой исторической картины, я все-таки хотел бы упомянуть о некоторых событиях и явлениях, смежных с нашей деятельность. И попробую сделать это с помощью недавно опубликованного и показавшегося мне весьма интересным документа - «мемуарной беседы» двух видных деятелей движения «неформалов» Вячеслава Игрунова и Григория Пельмана. Вот отрывок из этой беседы:

Игрунов: Под осень была одна замечательная встреча. Я не знаю, случайно мы встретились или нет: Игрунов, Пельман, Павловский. Мы шли по городу, и выяснилось вдруг, что каждый думает об одном и том же: о социальном кооперативе, который выполнял бы какие-то социальные функции. Если я не ошибаюсь, это был октябрь 87 года… Так зародился кооператив «Перспектива», который весь формировался уже на новой квартире у Гриши… Это само собой породило много других вещей… Уже функционировала «Межклубная инициативная группа». Разные люди встречались и обсуждали ключевые проблемы.

Пельман: Помню, параллельно,  в 87-м, мы общались с  Хельсинкской группой. (Кажется весьма характерным, что из сегодняшнего далека Пресс-клуб «Гласность» видится собеседникам как Хельсинкская группа – Л.Т.)

Игрунов: Декабрь 87 года.

Пельман: Это – первая большая тусовка диссидентов (т.е. наш семинар – Л.Т.), на которую были приглашены новые неформалы.

Шварц (сотрудник, записывавший беседу): В каких отношениях были старые диссиденты и новые неформалы?

Игрунов: Это очень болезненная тема. Я могу сказать, что туда от имени неформалов ходили мы с Глебом Павловским вести переговоры. Было это на квартире у Тимофеева, и мы остались недовольны друг другом. Ушли в ужасно расстроенном состоянии. Формула была достигнута такая: формально новые клубы не участвуют, но каждый, кто хочет, может туда приходить. И отдельные люди ходили, особенно туда ходила команда Новодворской…

Отношения с диссидентами были очень и очень непростыми, прежде всего, из-за отношений Глеба (Павловского) с диссидентами. Выйдя из этой среды, Глеб безумно конфликтовал с ними. Ты помнишь суть конфликта?...

Игрунов: Я это помню хорошо. Но мне интересно, как виделось со стороны. На самом деле, точно такие же сложности были у Кагарлицкого.[41] У Глеба Павловского была проблема с диссидентами, связанная с тем, что он признал свою вину (на суде в 1982 году. – Л.Т.), клеветнический характер «Поисков», и диссиденты его, естественно, не любили… Кагарлицкий и молодые социалисты, которые включились в неформальские структуры, повели себя еще хуже (при задержаниях и допросах в начале 80-х – Л.Т.). И понятно, что здесь была некоторая сложность… Кроме того, надо иметь в виду, что были сложные отношения между радикальными и умеренными неформалами. Раскол «Перестройки» конца 87 года был связан с тем, что там были относительно радикальные люди, которые осмеливались говорить вещи, на которые сейчас просто никто не обратит внимание. А тогда они были как бы вызовом всему. Естественно, «Перестройку» несколько раз пытались закрыть.

…Комсомольски-недозрелые ребята,  собиравшиеся строить памятник реабилитированным жертвам сталинских репрессий, естественно, для диссидентов, для которых Сталин – лишь частное явление в системе, были чужеродными. И неизбежно должно было быть столкновение… Среди диссидентов, например, почти все, за исключением Ковалева, который вернулся из Твери в Москву, Богораз и Тимофеева,  были очень радикальными людьми. В Горбачеве они видели витрину этой «перестройки», за которой еще глубже укоренится политическое насилие, лагеря.

Пельман: Они не хотели признавать конструктивные  преобразования в обществе.

Игрунов: Для них борьба с Горбачевым и  с этим режимом была очень важной задачей. Для них, даже для Гефтера, который мне говорил: «Ты пишешь «революция», а какая революция, ведь ничего не происходит». [42]

           

Все изменилось в следующем, 1988 году. И тот же скептически настроенный оппозиционный историк и философ Михаил Яковлевич Гефтер стал одним из учредителей вполне официально зарегистрированного дискуссионного (не ошибемся, называя его политическим и оппозционным) клуба «Московская трибуна», где также учредителями были А.Д.Сахаров, Ю.Н.Афанасьев, Л.М Баткин, Ю.Г. Буртин, Ю.Ф. Карякин, Л.В. Карпинский, А.М.Адамович, А.Б. Мигдал. Почему некоторые из этих замечательных людей – и другие, в течение пары лет заполнявшие залы на заседаниях «Московской трибуны» и на других оппозиционных мероприятиях, – почему  они в декабре 1987 года, зная о нашем семинаре, имея приглашения, не пришли к нам, а теперь, спустя всего несколько месяцев, готовы были проявить такую активность? Да как раз потому, что увидели: год прошел, и отката к политике репрессий не произошло. Стало можно… А в конце 1988 года так и вовсе предвыборная кампания, и многие из наших «пятидесяти» пошли в народные депутаты, то есть стали (хотя бы на время депутатства) профессиональными политиками.

Не хочу сказать, что наша деятельность 1987 года как-то сильно подтолкнула общественные процессы, происходившие в стране. Но мне кажется, что и журнал «Гласность», и пресс-клуб «Гласность», и Московский международный семинар по гуманитарным проблемам, и журнал независимых мнений «Референдум», первый номер которого вышел в день открытия семинара – всю эту нашу деятельность можно назвать, если и не наступлением, то активной «разведкой боем». И все увидели, что лидеры сильно прогнившей коммунистической системы вынуждены ослабить политику репрессий… и многое теперь можно… Может, даже и те люди на Старой площади, кто подписывал документ, призывающий принять меры против нашего семинара, тоже увидели, что можно…

Тут, пожалуй, мне и следует закончить повесть о моем диссидентстве. Мы кое-что успели… и в этот раз нас не посадили. И хорошо. Наши товарищи, освобождения которых мы требовали, тоже были уже на свободе. В последующие два года я не столько занят был организационной деятельностью (постоянное занятие такого рода, признаюсь, мне в принципе не по душе), сколько представительствовал, выступая на различных мероприятиях – у нас в стране и за рубежом. Самиздатский журнал независимых мнений «Референдум», который я издавал, хоть и был поначалу весьма успешным начинанием (имею в виду, конечно, не коммерческий успех, а читательский интерес), к году 1989 уже не выдерживал конкуренции с валом официально зарегистрированной прессы, позволяющей себе смелость любых степеней.

Некоторые из тех, кто в сентябре 1987 года подписал обращение пресс-клуба «Гласность» о семинаре, превращались из диссидентов в оппозиционных политиков высокого уровня: Звиад Гамсахурдия, Вячеслав Чороновил, Сергей Ковалев… В новых условиях не весьма замеченным произошло возрождение в 1989 году Московской Хельсинкской группы. В выпущенной по этому поводу декларации было сказано: «Воссоздаваемая на основе пресс-клуба «Гласность» Московская Хельсинкская группа подчеркивает свою преемственность с организацией, имя которой принимает». Событие это, чрезвычайно важное своими последствиями (возобновила работу старейшая и наиболее эффективная правозащитная организация) почему-то плохо отразилось в документах и мемуарах. Может, потому что люди, которым предстояло сыграть важную роль в ее деятельности (Ю.Орлов, К.Любарский, Л.Алексеева) к тому времени все еще жили в эмиграции и в Москву приехать не могли, а из тех, кто присутствовал, многих уже нет в живых (Л.Богораз, А.Нейфах, Л.Терновский), недавно ушел из жизни и хозяин квартиры, где мы часто собирались в те годы и где состоялось это событие, скромнейший, замечательный Александр Павлович Лавут.

Единственным, кто откликнулся на мою просьбу припомнить, как это происходило, оказался тогда же ставший членом группы известный адвокат Генри Резник: «Что помню: вошел в воссозданную МХГ с самого начала по Вашему приглашению; учредительное собрание состоялось в квартире Лавута на Самотеке, избрали трех сопредседателей :Вас, Ковалева и Богораз. Начали мы резво, в частности, провели серию весьма толковых семинаров и конференций по соблюдению прав человека, я на них делал доклады, материалы публиковались довольно приличным тиражом. Откуда деньги и тогда не знал. Мне кажется, до прихода Алексеевой их либо вообще не было, либо крайне мало. Я не помню, были ли у нас какие-то сотрудники на зарплате. Вот, пожалуй, и все, что сохранилось в памяти». [43]

Денег, конечно, не было. И сотрудников на зарплате не было. Просветительские правозащитные семинары организовывала Лариса Иосифовна. Она находила возможности и для публикации материалов. Вообще надо сказать, что правильно организовать работу некоммерческой неправительственной организации, особенно правозащитной (то есть заведомо обращенной против властей предержащих) – дело чрезвычайно сложное, требующее специальных способностей и навыков, каких ни у Ларисы Иосифовны, ни у меня не оказалось. [44] И поэтому мы настойчиво уговаривали и уговорили согласиться Кронида Любарского, вернувшегося из эмиграции (в данном случае, может, правильнее сказать: из европейской ссылки), и группа избрала его председателем… В 1996 году после трагической гибели Кронида группу возглавила также вернувшаяся к тому времени Л.М.Алексеева – истинный профессионал правозащитной работы. Возглавляя МХГ по сей день, она  и подняла ее деятельность на тот высочайший уровень, на каком она находится сегодня… Впрочем, в самом начале 90-х я от этой деятельности отошел, целиком отдавшись двум своим основным профессиям – литературе и экономической науке.

Вот, пожалуй, и вся повесть о моем диссидентстве.

 

 

 

 

 



[1] Первая публикация у нас в стране состоялась в 1990 году в журнале «Юность», тираж которого был 3 миллиона экз.

 

[2] Газ. «Русская мысль» от 9 января 1987 г.

 

[3] Р. Медведев. Поиски автора // Московские новости. 2001. № 16. 17-23 апр.

 

[4] Анекдот той поры: «Не слышал прогноз по радио, завтра дождь обещают?» – «А что теперь «Свобода» и прогноз погоды дает?»

 

[5] Все-таки, конечно, брожение умов происходило повсеместно. Мои друзья в редакции журнала «Молодой коммунист», где я работал в 70-е годы,  Владимир Глотов и Игорь Клямкин примкнули было к создаваемой известным журналистом Леном Карпинским группе «Солярис». Затевали даже какое-то неподцензурное издание – все это с неким «еврокоммунистическим» уклоном, держа в уме «социализм с человеческим лицом». Но, насколько я знаю и помню, дело быстро закончилось – одноразовыми «беседами» на Лубянке и наказанием «по партийной линии». Впрочем, Глотова и Клямкина из редакции уволили, и они некоторое время ходили без работы. А Карпинского, кажется, вообще исключили из партии…  Я, хоть и знал об этой затее, но не был в нее вовлечен: во-первых, меня не очень-то и приглашали, а потом, честно говоря, идеи «еврокоммунизма» мне никогда не казались серьезной альтернативой коммунистической идеологии советского разлива…  

 

[6] Уверен, такой барьер существовал до поры и в сознании каждого из членов Политбюро (тоже ведь советские люди). И слова, с помощью которых они начали осознавать тупик, в какой загнала страну коммунистическая идеология и преодолевать «барьер молчания», - эти слова они почерпнули у тех же диссидентов, Сахарова, Солженицына, у наблюдателей из-за границы. Вот признание Э.Шеварднадзе: «В начале 80-х годов я пришел к выводу, что в этой системе прогнило все. Я тогда же говорил об этом Горбачеву, он потом публично вспомнил об этой беседе: «Прогнило все, все надо менять»» (Л.Тимофеев «Зачем приходил Горбачев. О теневых влияниях в большой политике» М.; ПИК, 1992. стр.37.)  Слов «система прогнила» нет и не может быть в лексиконе коммунистической идеологии – речь-то идет именно о коммунистической системе. Эти слова пришли из «протестной реальности», от диссидентов… Тогда и заговорили о «перестройке, гласности и т.д.». А дальше уж само покатилось…

 

[7] Об этом подробнее см. в документальной повести “Я – особо опасный преступник».

[8] В начале 1976 года у советских диссидентов Юрия Орлова, Андрея Амальрика, Валентина Турчина, Анатолия (Натана) Щаранского родилась идея создания групп для сбора информации о нарушении прав человека в различных странах (прежде всего в СССР) и информировании правительств стран — участниц Хельсинкских соглашений… МХГ была разгромлена в конце 70-х: кто срок получил, кто в эмиграцию уехал… А через тринадцать лет,  летом 1989  именно мне (вместе с товарищами) довелось объявить о возобновлении ее деятельности… Сложны пути, по каким водит нас Господь…

 

[9] Л. Тимофеев «Русские поминки. Повести и рассказы» М.: «Время», 2008.

 

[10] См. все ту же повесть «Я – особо опасный преступник»

 

[11] Журнал «Посев» № IV, 1985, стр.2-3.

[12] Сложность путей, по каким доходила до Запада информация о положении в лагерях, иногда все-таки сказывалась и на ее точности. В приведенной заметке неточностей три: 1) в ПКТ (помещение камерного типа) я, сколько помнится, был посажен не за протест против перевода А.Смирнова в тюрьму, а после протестов, связанных со смертью М.Фурасова (оставленного без мед.помощи); 2) посадили в ПКТ не на полгода, а на 4 месяца… ну и 3)никакие мои тексты никогда не были опубликованы в «Молодой гвардии» - я работал некоторое время в штате редакции журнала ЦК ВЛКСМ «Молодой коммунист» - там и печатался.

 

[13] О режиме в лагере: о карцере (ШИЗО), о внутрилагерной тюрьме (ПКТ), о болезнях и смертях в лагере см. документальную повесть «Я – особо опасный преступник».

 

[14] Steve Goldstein. « Released Soviet Urges Freedom For All Dissidents»  Philadelphia Inquirer. February 16, 1987

[15] Alex Goldfarb “Tasting Glasnost” The New York Times Magazine. 6 Dec. 1987

[16] В.Козловский Возвращение в Москву. «Новое русское слово» 17 декабря 1987 года.

 

[17] Впоследствии, в те времена, каким и посвящена эта повесть, в этой же комнате собирались и диссидентские собрания – и тогда сюда набивалось и по 30, и по 40 человек, и даже больше… Вот что вспоминает живущий ныне в Литве замечательный поэт и драматург Георгий Ефремов: «Насколько помню, меня к Вам домой позвал Саня Даниэль. Вы проводили какую-то правозащитную (?) или политологическую встречу. Было это, если не ошибаюсь, в 1988-м. Я тогда впервые попал к Вам в дом, в Тёплый Стан. Компания там собралась большая - человек 25. Помню Лёню Вуля, Глеба Павловского etc. Поскольку я к тому сроку уже года три занимался "вольной" печатью, у Вас были ко мне вопросы. Так мы и стали дружить.»

 

[18] Спасибо моей доброй приятельнице тех лет Татьяне Братковой, которая организовала мое вступление в этот Комитет, после того как я лишился какого бы то ни было штатного места. В моем уголовном деле я так и обозначался: такой-то – такой-то, член Комитета литераторов и т.д. И теперь (пусть хоть и с многолетним опозданием)  я должен извиниться перед коллегами по Комитету за то, что обрек их на тревоги и хлопоты, связанные с моим арестом и для всех малоприятную процедуру исключения.

 

[19] Весной 2014 года.

[20] «Вести из СССР»  № 13за 1987; от 15.07.1987 стр.3

 

[21] Там же, стр 4.

 

[22] Информационный бюллетень «Гласность» № 1. Москва, июнь 1987 г. Стр.1.

 

[23] «Крикуны с обочины. Бюллетень «Гласность», его редактор и Ко». «Вечерняя Москва» от 07.08.1987

 

[24] Из письма в ЦК КПСС Первого заместителя Председателя Государственного комитета СССР по делам издательств полиграфии и книжной торговли Д.Ф.Мамлеева от 16 июля 1987 года.

Бремен ФРГ, Archiv FSO В.А. Ф.47; 0,5 п .м.; 1980-е–1995. “Папка Дмитриева В.А.”

 

[25] Вот только несколько названий из двух десятков изданий, чьи представители приняли участие  в !-й встрече редакторов и представителей независимых изданий 24-25 сентября 1987 года в Ленинграде: «День за днем», «Обводный канал», «Меркурий», «Митин журнал», «Часы», «Третья модернизация»…  Особое место среди независимых изданий, конечно, занимала «Зкспресс-хроника» Александра Подрабинека.  Во многих отношениях она не уступала, а в чем-то и превосходила «Гласность»… Но «Гласность» вышла чуть раньше и на первых порах привлекла к себе больше внимания.

 

[26] http://grigoryants.ru/category/zhurnal-glasnost/

 

[27] Там же.

[28] Philadelphia Inquirer November 08, 1987   Должен, однако, снять некоторое недоразумение, связанное с упоминанием в этой корреспонденции моей фамилии. Если меня и задерживали в начале ноября 1987 года (что весьма вероятно), то вряд ли в связи с изданием «Гласности». Я очень хорошо помню, что 8 октября 1987 года приехал к Григорьянцу поздравить его с Днем Ангела (память Сергея Радонежского) и сообщил, что начинаю подготовку издания журнала «Референдум», а потому, понятно, совершенно отхожу от «Гласности». Впрочем, это была уже чисто формальная «точка»: в делах журнала я уже не принимал никакого участия.

 

[29] http://grigoryants.ru/category/zhurnal-glasnost/

[30] О существовании и этого документа и того, что идет за ним следом, мне давно говорил С.А.Ковалев: он держал эти «докладные записки» в руках, когда в 1992 году готовился к процессу против КПСС в Конституционном суде. К сожалению, оригиналы этих документов оказались для меня недоступны. Здесь я воспользовался факсимильными копиями из архива В.Буковскаого, размещенными в Интернете. Качество и сохранность этих машинописных копий оставляет желать лучшего, однако подлинность не вызывает сомнений: они адекватно датированы и имеют нумсрацию, присущую документам ЦК КПСС. Несмотря на гриф «Секретно» документы эти,  несомненно, были размножены в определенном количестве экземпляров – для исполнителей. На одном из них прямо указано: «Копия». Такие копии, видимо, и попали в архив В.Буковского… Да и само содержание, надо сказать, никак не может вызвать сомнений в подлинности документов. Тем более, что второй документ прямо ссылается на первый.

 

[31] Игорю Назарову, любезно предоставившему текст своего письма – низкий поклон и душевная благодарность: думаю, это один из самых ярких документов, свидетельствующих о нашей работе той поры… Виктор Рувимович Блок – участник группы «Доверие».

 

[32] Ю.Г – Юрий Георгиевич Хронопуло, доктор физ-мат.наук; Гена – Геннадий Крочик – лидеры группы «Доверие», активно участвовали в организации и проведении Семинара. В настоящее время оба живут в США,

 

[33] Галина Голдина – жена Г.Крочика.

 

[34] Вот написанные по моей просьбе, по-своему очень выразительные, хоть и совсем краткие, воспоминания Нина Михайловны Литвиновой, любезно предоставившей свою квартиру для проведения некоторых заседаний семинара: «Вот то немногое, что мы помним о семинаре, который проходил в декабре 1987 года в нашей квартире… Было больше 100 человек. Крымские татары рассказывали, как препятствовали их приезду. Были инвалиды, священник Эдельштейн, чех Урбан, молодой "журналист", который со всеми поговорил и исчез, вероятно из ГБ, кришнаиты, которые кормили всех какими-то шариками, Золотаревы (брат и сестра, они организовали общество «Гражданское достоинство»), Лара Богораз, Эрнест Орловский, Сергей Ковалев, Гамсахурдия и Костава. Алексей Смирнов (племянник Костерина) радиофицировал квартиру. Пришедшие  с улицы сказали, что внизу стоит машина, в которой видно и слышно все, что происходит в квартире.

 Всего хорошего, с уважением 

Нина Литвинова

22 января 2014.»

 

[35] Ртищев – член группы «Доверие», один из участников семинара.

[36] Лащивер Ася Абрамовна – активная участница диссидентского движения. Ее подпись среди 17 других стоит под начальным обращением о нашем семинаре.

[37] Метка Граунар – молодая женщина из Югославии (Словении), учившаяся в то время в Москве. Переводчик высшего класса. Впоследствии я встречал ее работавшей на писательских конференциях в Любляне.

[38] Кустря Ольга – дочь Ю.Г.Хронопуло

[39] Когда мне пришло время вступать в Союз писателей, Булат был одним из двух моих рекомендателей.

Вторым был уже упоминавшийся здесь мой товарищ поэт Юра Ефремов.

[40] В архиве «Мемориала», куда я когда-то передал свой архив, отыскались  почтовые уведомления о вручении того письма лишь 19-ти следующим адресатам: 1) Сайкину В.Т. (Мосгорисполком); 2) Шеварнадзе Э.А.,  3) Евтушенко Е.А., 4)  Климову Э.Г., 5) Бурлацкому Ф.М., 6) Распутину В.Г., 7) Норштейну Ю.Б., 8) Быкову Р.А., 9) Окуджаве Б.Ш., 10) Клямкину И.М., 11) Давыдову Ю.В., 12) МигдалуА.Б.. 13) Ефремову О.Н.,  14) Борину А.Б., 15) Чайковской О.Г., 16) Друце И.П., 17) Ульянову М.А., 18) Рощину  М.М. 19) Каверину В.А.

 

[41] Борис Кагарлицкий – диссидент, придерживавшийся социалистических взглядов. Будучи арестован в начале 80-х, давал признательные показания.

[43] Кроме Г.Резника я, посовещавшись с товарищами, тогда же пригласил в группу Г.Старовойтову, о.Георгия Эдельштейна и Б.Пинскера, моего соредактора по изданию «Референдума».

 

[44] Генри Маркович Резник немного ошибся: С.А.Ковалев не был председателем МХГ; в 1989 году он стал Народным депутатом и делами группы заниматься не мог.