Репетиции в монастыре

скачать пьесу

Репетиции в монастыре
(Проклятие Елены Глинской)
В 7-ми сценах

Действующие лица:
Он, Данила – 35 лет; режиссер и актер, исполняющий роль митрополита Московского и Всея Руси Даниила
Она, Елена – 29 лет; его бывшая жена, актриса, исполняющая роль великой княгини Елены Глинской.


СЦЕНА 1

Апартаменты в старинном здании, перестроенном под гостевой дом современного богатого женского монастыря. Входная дверь слева, справа – дверь в ванную. На переднем плане – гостиная-столовая, сзади и чуть сбоку – альков-спальня с просторной аккуратно заправленной кроватью.

Позднее утро. В окнах видны купола церквей, освещенные ярким летним солнцем. Внутренняя радиосеть транслирует церковную службу (женский хор). Входят Она и Он. Она везет небольшой чемодан на колесиках, какими пользуются люди, привыкшие к частым поездкам. У Него в руках небольшой бочонок с вином. Он ставит бочонок на хозяйственный стол, подходит к репродуктору, приглушает звук трансляции.


О н а. Ого! Ничего себе… монастырь называется. Гостиница пять звезд… Кожа, ковры… Кофеварка - ура! (Заглядывает в ванную.) Ванная – ты заглядывал? – ой!... Браво! Замечательная идея – репетировать в монастыре.

О н. Здесь покои митрополита. Отдыхать приезжает.

О н а. А что, губа не дура: тишина, лесные дали, река… И простор неохватный! (С пафосом.) Русь Великая!

О н. Сразу угадала! В советские времена здесь был дом отдыха станкостроительного завода – так и назывался «Русь».

О н а. Ну, подойди, наконец, я тебя поцелую. (Целуются. Он пытается обнять ее. Она решительно отстраняется.) Ну, ну, прошу пана.

О н. Я что? Я ничего… ручки – вот они.

О н а (пытается позвонить по телефону). А ты сам-то – где? В твоем номере такая же роскошь?...

О н. Тут за стеной, скромная монашеская келья.

О н а. Абонент разговаривает… Я потому и опоздала, что отвезла его в Шереметьево. Ну, и за вином заезжали на старую квартиру. Он говорит, вино в этой пьесе – важное действующее лицо. А ты, все знают, притворяться не любишь, воду на сцене не пьешь.

О н. На сцене все должно быть правдиво: вино – значит, вино. Секс – значит, секс. Школа Станиславского.

О н а (смеется). О, помню, в этой школе ты отличник… (Снова пытается звонить.) Абонент разговаривает… Видит ведь, что я дозваниваюсь… Ты сам-то где будешь жить?

О н. Уже спрашивала…. Келья рядом, за стеной…

О н а. А митрополит… пьесу он читал? Там тоже – митрополит…

О н. Ничего не знаю. Мне не по чину. Твой Бубенцов договаривался: он автор пьесы. Он классик. Трубку курит. Голос зычный. Говорит медленно, вдумчиво. Крутой господин… Его слушают, у него связи. Все вопросы к нему… А я – так, исполнитель… Погулять вышел.

О н а. Надо же… Серьезно, что ли? Мне казалось, ты за два года успокоился.

О н. Успокоился? Эта падла… увел у меня любимую женщину. Все жду случая, чтобы вызвать его на дуэль. Я убью его – и тогда успокоюсь…

О н а. Перестань дурачиться, как я устала от этих твоих шуточек…

О н. Он деньги достал? Деньги, деньги от него нужны. Деньги…

О н а. Не смей в таком тоне…

О н. Ладно, располагайся, - полчаса хватит? У нас рабочий день, сегодня еще что-то успеем. Работать, понятно, будем здесь, у тебя. (Собирается уйти.)

О н а. Погоди, посиди пять минут… Кофе не выпил – из творчества выпал…

О н. …выпил кофе – и в мгновенье…

О н а. …возникает вдохновенье!

Обоюдный жест, каким… ну, например, теннисисты в парном теннисе выражают удовлетворение от выигранного гейма.

О н. А вот и монастырский хлеб. Вкусный невозможно! Все, что с молитвой…

О н а. ОК. Молись и вари кофе. Я – в душ.

О н. Погоди.

О н а. Что? Жарко. Кондиционер в машине барахлит.

О н. Ничего. Давно не видел.

О н а. Неделю.

О н. Давно

О н а. На мне слой пыли… Вари кофе.

О н. Обедать принесут из трапезной. Игуменья приводила послушницу, которая будет нас обслуживать. Молоденькая. Красотка невозможная, глазки вот такие. Из Бурятии что ли. Я прозвал ее Мисс Улан-Уде.

О н а. Обедать рано, а кофе очень хочется. Я быстро.

Берет сумку и уходит в ванную. Он начинает готовить кофе, но в какой-то момент решительно оставляет это занятие, подходит к двери в ванную, слушает. Идет к входной двери, запирает на ключ. Возвращается к ванной, осторожно пробует открыть. Дверь заперта изнутри. Некоторое время стоит в нерешительности… Идет к входной двери, поворачивает ключ, возвращается. наливает себе вина, разглядывает стакан на свет, пробует.

О н. Тоскана, кьянти, санджовезе… Улан-Уде… Тоже красиво. (Усиливает громкость трансляции.)

Она выходит из душа.

О н а. Вот и я! (Приглушает звук трансляции.) Красиво поют. (Пробует напеть.) Смерть грешников люта, и ненавидящие праведнаго прегрешат… Кофе, конечно, не готов. Даня, Даня, о чем ты тут мечтал? (Варит кофе.)

О н. Ты из душа, как Афродита из морской пены – свежая, ароматная… Голова кружится… Пожалуйста, посмотри на меня… А помнишь, когда-то мы любили делать это, не выходя из ванной.

О н а (возмущена). Вот что, Данила Петрович… Смерть грешников люта. Мы зачем сюда приехали? Репетиции в монастыре. Атмосфера старины, 16 век…

О н. Все, все. Я пошутил.

О н а. Еще одна такая шутка, и я сажусь в машину и уезжаю. Заруби на носу: ты для меня – никто. Всё!... Ты же обещал… Ну, что поделаешь, я люблю другого. Мы, вроде, жестко договорились… А нельзя, чтобы эта Мисс Бурятия у меня тут ночевала – места много…

О н. Нет, пьесой не предусмотрено… Смотри, кофе готов.

О н а. Вот я дура, поверила…

О н. Все, Алена… Прости… Это потому, что мы с тобой в кои-то веки вдвоем остались. Рефлексы всколыхнулось… Ты же знаешь, я неисправимый пошляк – так, болтаю… Всё! Приехали работать. Ты – великая княгиня Елена Глинская… Капучино по-монастырски – и… чего тянуть… начнем, пожалуй.

О н а (пытается позвонить по телефону). Абонент недоступен… Ну, и шут с тобой, абонент. Лети в свой Лондон…

Раздается колокольный звон.

Прекрасно! Вместо телефонных звонков у нас теперь будут колокольные звоны.

О н. Уж так прямо ты без него не можешь?

О н а. А тебе-то что?

О н. Еще раз… Алена… Он – хозяин, автор, демиург. Я – постановщик, исполнитель. Он написал – и всё, его нет. Дальше работаю я … Полное погружение в сюжет, в образ, в атмосферу, в колокольные звоны… Это мое условие, за этим приехали… В день по две репетиции – железно! В воскресенье меня ждут в Москве, а у тебя спектакль в Питере… Ты поняла?... Нет, ты скажи, поняла?

О н а. Господи, какой же ты вечный зануда.

О н. Ладно… О деле… Мы хорошо прочитали пьесу. Все разобрали. Мизансцены развели… вчерне… так? Надеюсь, за неделю не забыла.

О н а. Ох, Даня, боюсь, я тупая… 16 век – понятно. Митрополит московский Даниил – понятно. Юная Елена Глинская – понятно… Но как сыграть, что она…

О н (перебивает). Она - юная, чувственная женщина. Ты вспомни себя в юности… Я помню: ни один мужик не мог смотреть на тебя спокойно… этот умопомрачительный аромат юной женственности…

О н а. Может, хватит уже?

О н. Митрополит… Один немец, побывавший тогда в Москве, написал, что митрополит московский Даниил – здоровый румяный мужик, преданный больше удовольствиям, чем аскетическим подвигам… Ему же сорока нет. У него, небось, по утрам член стоит, как долото…

О н а. Это тоже немец написал? Что такое – долото? У тебя, как всегда, всё вокруг этого…

О н. Мы приехали, чтобы посмотреть на эти стены – им шестьсот лет… Вот это кресло – старинное, реликвия. Пятьсот лет. Говорят, из кремлевских покоев… Я не люблю систему Станиславского. Мы не переселяемся в 16 век. Мы играем в 16 век. Иг-ра-ем. Искусство – не музей, не окно в прошлое… и даже не окно в настоящее. Искусство – игра, карнавал, прорыв, освобождение. Мы приглашаем желающих поиграть… Никакого костюмного правдоподобия. Стены, кресло, купола в окне – условно обозначили время, и достаточно. Сюжет игры – историки подсказали… А вот мысли, чувства, мотивы поступков, любовь, ненависть, отчаяние, смерть… все, играючи, можно на себя примерить… Вспомни, Шекспир – тоже человек 16 века, почти современник нашего сюжета... Когда играют «Гамлет», никто не думает: вот окно в средние века… Эльсинор – место, где живет современный Гамлет… Или тебе не интересно?

О н а. Ты же видишь: я согласилась ехать, я здесь… Зануда! Очень интересно. Очень!.. Благослови, владыко…

О н. Убирай все… И мне не терпится, работаем… В 1525 году Елене Глинской было 17 лет… И она мечтала…

 

Затемнение.
Тихо, но все нарастая, звучит трансляция церковной службы. Теперь это мужской хор. На максимуме звука трансляция вдруг прерывается истошным женским визгом.
Свет.

 

СЦЕНА 2

Те же декорации… но теперь это - !6 век. Москва. Кремлевские покои митрополита московского и всея Руси. Владыка Даниил перед домашним аналоем, на котором раскрытая книга, - видимо, читал. В кресле, поджав ноги и закрыв лицо руками, юная Елена Глинская.


Даниил (подходит к Елена). Что случилось, княжна?.. Руки от лица убери … Что? Не слышу.

Елена. Крыса пробежала… вон там.

Даниил. О, Господи… От визга уши заложило. Девица нежная, а такая сила звука. (Прикрывает окно.)

Скажут, пытает митрополит девчонку…

Елена (плачет). Ненавижу этот ваш Кремль. Крысиный город.

Даниил (поднимает с пола четки). Четки потеряла, держи.

Елена. Не потеряла, бросила в крысу . Не попала.

Даниил. Янтарь?

Елена. У нас в Литве все из янтаря. И крыс нету.

Даниил (смеется). Где люди, там и крысы. В Литве – литовские крысы… (В чарку наливает вино из бочонка.) Выпей вина – успокоишься… Читаем дальше.

Елена. Погоди. Ничего не соображаю. Руки дрожат.

Даниил. В монастыре, молодым монахом, я одну крысу приручил у себя в келье. В руки брал, гладил…

Елена. Сейчас! (Встает, ищет что-то на полу, в углу. Возвращается.)

Даниил. Что там?

Елена. Там дыра в полу. Она оттуда выскочила. Заделай.

Даниил. Сядь, княжна… Не княжеское дело, дыры заделывать…

Елена (садится на место). Крысу приручил...

Даниил. Да… зимой под рясой согревал.

Елена . Przeraz’enie. (польск. ужас)

Даниил. Умная! Придет и сидит, ждет, когда в руки возьму… Как ребенок малый.

Елена (пьет вино). Добрый, владыко... У тебя такие глаза добрые. Как жалко, что тебе жениться нельзя. Взял бы меня в жены. Ты бы мне каждый день книги читал, а потом пили бы вино и толковали прочитанное. (Протягивает ему порожнюю чарку).

Даниил (наполняет и подает чарку). В хорошем вине, как в хорошей книге, глубокая мудрость: иная жизнь, иные миры. Один глоток хорошего италийского вина – и вся история человечества тебе открывается. На вкус.

Елена. История… на вкус… Владыко… Мне все время хочется у тебя благословения просить и губами к руке твоей прижаться… хоть ты и крысу в руках держал, это ничего… Слушать тебя люблю. Голос твой мягкий… И науки твои люблю – все равно какие. И разговаривать… Читай, читай дальше. Пока три раза четки не переберу, никуда не пойду, слушать буду. Матушка у Вознесения ждет … подождет… Читай….

Даниил. На чем остановились?..

Елена (скороговоркой). Ибо во изгнании зде, есмы вси человеци, якоже писано есть, яко пришелци есмы зде и преселници. Не сие бо есть отечьство наше, но преселение и паче, истинно рещи изгнание…

Даниил. Не может быть. С одного раза запомнила? Ну-ка еще раз, я проверю…

Елена. Не сие бо есть отечьство наше, но преселение и паче, истинно рещи изгнание… Да я это и раньше читала.

Даниил. Тсс… Я тебе сколько говорил: девице самой читать зазорно… Адской бездне душу обрекаешь… Умная больно!

Елена. Умная, как крыса. Можешь спрятать меня под рясу.

Даниил. Прости, Господи, меня грешного: слушаю, терплю…

Елена. Мне читать не зазорно. Здесь в Москве мы, Глинские, чужие. У нас все по-другому. Видишь, у меня на четках Матка Боска Ченстоховска… Яко пришелци есмы зде и преселници – это про нас, про нашу семью.

Даниил. Нет, в мире, в миру то есть, все люди – вообще все люди – в изгнании. Как праотец наш Адам и жена его Ева были изгнаны из Рая, так мы, дети их, странствуем, неведомо где, мечтаем вернуться к Отцу нашему небесному.

Елена. А я мечтаю вернуться в Литву, в Польшу. Ваш Кремль крысиный ненавижу, Москву… полгода грязь, болото, телеги увязают, а полгода снег, люди по пояс увязают. Ненавижу Русь вашу немытую и пьяную…

Даниил. Уймись, раба!… Я добрый, добрый… Ишь, начиталась: Запад, Литва, янтарь у нее… Возомнила… Ты здесь, на Москве родилась, я сам и крестил тебя, и попку поцеловал на счастье – и ничего особо литовского или польского не увидел… здесь и выросла красавицей…

Елена. Тихо, не кричи так, владыко. Ты сам-то не чувствуешь? Тревога, страх… нет? Бежать отсюда хочется. Бежать… бежать, куда глаза глядят. Бежать.

Даниил (крестит ее серебряным наперсным крестом). Молись. Слишком много чувствуешь.

Елена. А я не хочу меньше: что чувствую, то знаю. Чего не чувствую, того, может, и нет совсем.

Даниил. Как-то это заумно… На исповеди покайся…

Елена. Я, владыко, правда – грешница… Вот мне тут недавно грешный сон приснился, будто я на балу во дворце Сигизмунда. В Кракове. Король дворец перестроил, и в честь этого – бал. Матушка сказывала, как это бывает… Музыка, и я танцую… (Поет без слов.) Кавалеры: прошу, пани… и снова: прошу, пани… И ты там тоже был, только не в рясе, а… стыдно вспомнить… А я кружусь, кружусь, голова кружится от счастья, как от вина… Утром проснулась – офеня под окнами как ворон кричит, не разобрать что, голос противный. Но все равно, встала счастливая… голова все кружится, кружится… хожу и пою. Матушка накричала, вышивать посадила… а в ушах музыка, глаза не видят. Иголкой тычу – укололась… кровь увидела, заревела – не от боли… так, себя жалко стало… Там танцуют, а я здесь с иголкой… Вечером ложусь, думаю, – Краков приснится… Нет… и всё, пропала музыка …

Даниил. Соблазн, бесовство. Постом и молитвой изгоняется род сей. И я за тебя помолюсь.

Елена. Наши бабы дворовые поют, как воют. Красиво, но сердце рвут… И я иногда выхожу к ним и тоже вою с ними вместе… ходим по двору – и воем (поет враспев, с долгими гласными, с повторами) : «Черный да ворон воду пил… Не допивши да полетел…»… Называется хоровод … такая тоска… так мне их жалко!

Даниил. Каких еретиков, княжна, начиталась? Максима что ли Грека? Берсеня Беклемишева? Диссиденты трижды окаянные… Проглядел… Или это еще раньше отложилось, до меня?

Елена. Страшно жить здесь, владыко. Я матери говорю: давай уедем, вернемся в Литву. Она говорит, нельзя.

Даниил. Я тебя не слушаю.

Елена. Почему нельзя? Почему уехать называется бежать. И если про кого узнают, что хочет уехать, в железы заковывают или сразу убивают?

Даниил. Не слушаю, уши заткнул.

Елена. Мать моя, княгиня Анна, ездила как-то казнь смотреть и меня взяла, заставила. Ей нравится: как топор – тук! – кровь хлынула, она разрумянилась, дышит часто – хорошо ей… А я… мухи черные над плахой прямо тучей… крысы стаями… меня выворачивает… Кого-то, говорят, сожгли на Москва-реке в срубах… Вот зрелище!.. И новые поставили – ждут что ли кого-то?

Даниил. За такие речи – знаешь… Здесь на Руси, княжна, мы среди врагов живем. На карту смотрела? (Показывает по карте.) На юге – Крым, татары, на востоке – Казань, татары, на западе – твоя Литва, поляки, на севере – немцы, Ливония… Уехать, равно, к врагу перебежать.

Елена. А если со всеми в мире жить, в дружбе?

Даниил. С еретиками, с бессерменами какая дружба? Вот, например, в Литве твоей, в Польше они для причастия хлеб не заквашивают, опресноки берут… Вином не причащаются. И крестятся не справа налево, как положено, а бесовским крестом – слева направо… Прости, Господи… Какая дружба? Был Рим – в папскую ересь впал, в латинство. Второй Рим – Царьград, Константинополь… были они в вере нетверды и за то Бог наказал, неверными завоеваны… Москва – Третий Рим. Кроме как на Руси, истиной веры во всем мире не осталось. Нигде! Бежать из Руси – от Бога отречься.

Елена. Все равно… Если бы могла, бежала бы. Бог повсюду един.

Даниил. Молчи! Не в оковах живешь, а душа в плену… Дай-ка мне эти твои четки.

Елена. Зачем тебе?

Даниил. В печь брошу. Освобожу тебя. Янтарь – латинство, грех.

Елена. Не отдам. Тогда и меня – в печь.

Даниил. Ишь, какая… а крысу боишься.

Елена. Мы, Глинские, князья литовские…

Даниил. Вы – Глинские. Помню, как твой отец и дядя сюда из Литвы бежали. Что-то они там натворили… Их приняли. Отец твой покойный государем обласкан был. Прижились. Матерь твоя… Да вон она, отсюда вижу, из церкви вышла, сияет от счастья… Еще бы не сиять, сам великий князь Василий Иванович всея Руси на дочь ее глаз положил… А мамаша - великокняжеская теща будет. Не мало!

Елена (приняла за шутку, смеется). Она - великокняжеская теща… Ой, не могу! Хотела бы я на нее посмотреть… (Осознала.) Что?! Как так? Что говоришь?
Даниил. Ай, проговорился… Да ладно… Что ж я, зря что ли с тобой второй месяц тут… Мало кто знает… но теперь и тебе пора: на Рождество, чадо, великой княгиней тебя нарекут. А на Крещение и обвенчаем.

Елена. Что ты! Этого не может быть… Как?.. Я тебе не крыса прикормленная, чтобы так запросто в руки взять.

Даниил. Ну да, ты гордая полячка… Князю этим и приглянулась.

Елена. А я-то… Этого не может быть.

Даниил. Как не может быть, если мои приказные уже Грамоту приготовили. (Берет в руки грамоту. читает.) Наказ по всем церквам, по всем епархиям, чтобы о здравии новонареченной великой княгини Елены Бога молить и поминать на ектениях вместе с именем великого князя…

Елена. Нет, нет, нет.

Даниил. Русь тебе плоха... Русь твоя теперь – мужеского рода. Муж твой будущий – вот вся твоя Русь Великая.

Елена. Нет, владыко… Это ты так хочешь, да? Я знаю, ты меня любишь… Не надо… Порви грамоту… Великий князь женатый, они венчаны. Двадцать лет с Соломонией прожил. Зачем я? При живой жене! Двоеженец он что ли? Он же старый: двух жен не потянет… Господи, помилуй…

Даниил. Двадцать лет женат, а наследника нет.

Елена. Ну и что? На все воля Божья. Значит, так надо… И Господа благодарить.

Даниил. Пустое говоришь. Государь наш Василий Иванович все уже решил.

Елена (в отчаянии). Государь… решил?

Даниил. Я что могу… ты от меня теперь отдалилась, и мне – только издали любоваться. Твоя жизнь теперь – дело государственное…

Елена. Попала…

Даниил. Безвластие державе смерть. Наследника нет, державу кому оставить? Князь перед Богом в ответе за нас за всех, за Русь Великую, за веру православную.

Елена. Нет, нет, завтра сама к Соломонии пойду, челом бить стану.

Даниил. Забудь! Нет больше великой княгини Соломонии.

Елена. Убили?!

Даниил. Зачем, постригли.

Елена. Potwo’r … Чудовище…

Даниил. Ибо сказано: неплодную смоковницу посекают и измещуть из винограда… Вчера постригли. Я благословил. В Суздаль , в монастырь…

Елена. Страшно, владыко…

Даниил. Все чисто… И венчать сам буду. Обручается раб божий Василий рабе божьей Елене… Обручается раба божья Елена рабу божьему Василию… Великая княгиня Елена всея Руси… Страхи свои забудешь… И я, монах недостойный, глядя издали на тебя, тоже буду счастлив: красавица, умница… Что ж, каждому свое счастье. Я тебя крестил, я тебя обвенчаю, еще и детей твоих, Всея Руси наследника крестить буду.

Елена (вплотную подходит к нему). Скажи, владыко, я, правда, красивая?

Даниил (отшатывается, отходит подальше). Да ты что. Какой бес в тебя вселился?

Елена. Месяц к тебе за наукой езжу. Ты, понятно, монах… О плотских грехах трактаты пишешь. Помню, ты мне читал… истинный христианин должен распинать свою плоть со страстьми и похотьми, умерщвлять свои… эти… уды… Но я вижу, как ты иногда на меня смотришь… Как вздрагиваешь, когда я губами к руке твоей прикладываюсь, и руку не сразу отнимаешь. Как носом водишь… Я вижу, ты мужик, живой… Неужели понять меня не можешь? Я – человек, не крыса, которую приручить можно… Какая из святых в монастырь из-под венца сбежала – в «Кормчей книге» написано?.. Может, договоримся? Скажи, блудницей оказалась, на исповеди, мол, призналась – и великого князя не достойна… Давай, давай, совершим эту сделку… В монастырь лучше.

Даниил (берет в руки икону, как бы защищается ею). Изыди, сатана.

Елена. Нет, нет, нет!

Даниил (возвращает икону на место). Владимирской заступнице надо молиться, а твоя Ченстоховска – видишь, куда заводит…

Елена (плачет). Нет, нет, нет!

Даниил (смеется). Вот ладно! Великий князь велел позаниматься с тобой, подготовить. Скажут: вот подготовил монах невесту. В тех срубах нас и сожгут вместе, бесом одержимых.

Елена. Да! Как хорошо – вместе!.. Господи, как же быть?

Даниил. Как быть – радоваться! Великий князь – мужик, победитель, татар прогнал, Смоленск у Литвы отвоевал. И тебя не так просто берет – завоевать хочет… Утром видел его: он бороду сбрил! (Смеется.) Где такое видано? Мужику под пятьдесят, а он без бороды. В средней юности суще… Тебе, чадо, понравиться хочет. Бережно возляжет с тобой чтобы кожу твою нежную бородой не поцарапать…

Елена. Мне нельзя. (Шепотом.) Я грешница, владыко.

Даниил. Как? В чем грешна?

Елена. Я не сказала тебе. Я давеча во сне не одна кружилась. Я с князем Иваном обнявшись, кружилась. Тесно так обнялись, прижались крепко. Я его всеми чувствами чувствовала… как блудница… И вдруг мне так хорошо сделалось… никогда так не было… И проснулась счастливая.

Даниил. Что чувствовала? С каким еще Иваном?

Елена. С Иваном Оболенским.

Даниил. С Овчиной? Его Овчиной прозывают.

Елена. С ним.

Даниил Кружилась?

Елена. Ну да, кружилась.

Даниил. Как кружилась? Во сне или наяву?

Елена. Не знаю. Во сне… но как все равно наяву.

Даниил. Как не знаешь… Тьфу. Тебя же вчера мать в бане осматривала: говорит, все там у тебя на месте. Еще и боярыни посмотрят… Напугала… Блудница!.. Да и Овчина этот женатый уж лет пять как… Ох, напугала… Ты это, смотри…

Елена. Не хочу. Думать противно… И страшно.

Данила. Смирись, чадо! Воля княжеская – Божья воля. Противиться – грех! Не князю в постель – Богу в руки попадаешь. Господь смотрит с небес и радуется. Русь наша чем сильна? Смирением. Послушанием.

Елена. Чувствую и знаю, что будет…

Даниил. Опять… Я тебя сейчас матери сдам с рук на руки. И велю, до венчания запереть и одну не оставлять – ни днем, ни ночью. Уж она-то удачу не упустит… Молись своей Матке Боске Ченстоховской.

Елена. О беззаконии нельзя молиться.

Даниил. Ты о душе своей молись… И обо мне, монахе грешном… Ты же мне не чужая… Все вижу, все понимаю… Прости меня Господи, что в огнь бросаю чадо сие… Имени твоего ради… Будь милостив к ней, сохрани ее и помилуй… Молись со мной.

 

Затемнение.
Негромко звучит музыка: что-то из А.Шнитке. Слышны раскаты грома и шум дождя… Свет.

 

СЦЕНА 3.

Середина дня. Он погружен в чтение на экране планшета. Она у двери: видимо, только что вошла; попала под дождь, слегка промокла и от этого радостно возбуждена.

Она (проходит, раскрывает окно). Какая молодая, мощная гроза: налетела, прогрохотала, ливанула, унеслась… На том берегу молния в дерево ударила – и оно вспыхнуло сразу всё, целиком… Страшно и прекрасно!.. Не смотри, я переоденусь… Хорошо, что мы приехали сюда: здесь легко представляешь себе вечность… 16 век, кажется, где-то за рекой, в глухих лесах… Надо обязательно сходить в лес… Я видела у тебя в машине в чехле ружье что ли? Охотиться собираешься? Даня!

О н (отрываясь от планшета). Да? Да нет, вряд ли… Хотя ты права, дичи здесь, ой, сколько! Приходила послушница, обед предлагала, я отказался: жарко… Оставила салат, холодные закуски, бутерброды. Еслихочешь, можно с кофе.

О н а. А ты говори прямо: мол, Алена, свари кофе, накрой на стол…

О н. Да, у тебя это лучше получается. (Снова погружается в чтение.)

О н а (во время последующего диалога разбирается с холодными закусками, накрывает на стол, собирается варить кофе). Сколько-то лет назад, когда мы только начали жить вместе, некий твой друг-иконописец… помнишь, где-то в рязанских лесах мы у него были… он сказал, что с нас икону писать можно: Петр и Феврония, семейное счастье. Как фамилия того иконописца? Он какой-то известный… Даня!

О н (не отвлекаясь от планшета). Да? Что?

О н а. Как фамилия того иконописца?

О н. Андрей Рублев.

О н а. Дурак.

О н. Кто? Почему дурак?

О н а. Все, проехали.

О н. Не понимаю, что скандалить-то? Попросила назвать фамилию известного иконописца. Я думал, ты кроссворд заполняешь…

О н а. Это ты всю жизнь кроссворд заполняешь.  Жизнь, любовь, холодные закуски, творчество, пьеса, бывшая жена, монастырь, 16 век… И чтобы всё назвать и всё пересеклось...

О н. В этом суть искусства.

О н а. Но в жизни ничего никогда не сходится.

О н. Погоди пока с обедом… Мне вот что в голову пришло… Давай-ка еще раз этот монолог: «Месяц к тебе за наукой езжу…»

О н а. Ну, может, после обеда? Как-то вдруг…

О н. Нет, нет, забуду, мысль уйдет…

О н а. Но я так не могу.

О н. Ты можешь. Ты все можешь.

О н а. Ну хорошо, подожди… Надо вернуться… (После небольшой паузы.) Скажи, владыко, я, правда, красивая?

О н. Да ты что. Какой бес в тебя вселился?

О н а. Месяц к тебе за наукой езжу. Ты, понятно, монах… О плотских грехах трактаты пишешь. Помню, ты мне читал… истинный христианин должен распинать свою плоть со страстьми и похотьми, умерщвлять свои уды… Но я вижу, как ты иногда на меня смотришь… Как вздрагиваешь, когда я губами к руке твоей прикладываюсь, и руку не сразу отнимаешь. Как носом водишь… Я вижу, ты мужик, живой… Неужели понять меня не можешь?...

О н. Стоп!... Ну, что это такое?.. Слова, слова… Ты пойми, этот монолог – ключевой… Она ему отдается: это по сути своей – акт… Ее виртуальный акт с ним. Это она вздрагивает. Это она – всей своей нежностью принимает его в себя… и из этой нежности – должна в чужую постель, к ненавистному пятидесятилетнему старику… Невозможно! Понимаешь, о чем я? Больше секса!

О н а. Сомневаюсь… Это у вас, у мужиков развратного ХХ1 века всегда все разговоры, все взаимоотношения упираются… постель, секс… долото… (Снова занимается обедом.)

О н. Не разговоры – жизнь в это упирается. Во все века.

О н а. Даня, Даня, как женщина, спавшая с тобой в одной постели несколько лет… открою тебе страшную тайну: любовь и секс – не одно и то же. Особенно у женщин. А в прежние времена женщинам, может, и думать о таких вещах зазорно было. Помнишь: «И полно, Таня, в наши лета мы не слыхали про любовь…»

О н. Хорошо, слушай и воображай себе эту женщину (читает с планшета): «Что за зло ты против меня имеешь, что ко мне не приходил? Если бы тебе было любо, ты бы вырвался и пришел. Никогда тебя не оставлю. Отпиши же мне... Буде я тебя по своему неразумию задела, и ты почнешь насмехатися – судия тебе Бог и моя худость»…

О н а. Красиво как… А кого воображать надо? Это я…Судия тебе Бог и моя худость – так и я могла бы тебе написать.

Он. Ты, ты… это ты, но тысячу лет назад. Берестяная грамотка… Новгород, одиннадцатый век..

О н а. Видишь, тонкие чувства – и ничего такого..

О н. А вот еще… со страстной хрипотцой (читает с планшета): «Како ся разгоре сердце мое, и тело мое, и душа моя до тебе и до тела до твоего и до виду до твоего, тако ся разгори сердце твое, и тело твое, и душа твоя до мене, и до тела до моего, и до виду до моего». А?! Ты видишь ее? Встревоженная мордочка любви… Семьсот лет назад…

О н а. И как это они писать умели?

О н. Умели! Писать, чувствовать, выражать чувства… В мире, в истории все движется любовью. Когда бы не Елена, что Троя вам, ахейские мужи…

О н а. А Петра и Февронию теперь отлили в бронзе и ставят чуть ли не перед каждым ЗАГСом… Иди-ка сюда. (Он подходит.) Встань рядом. Опусти руки. Представляешь, мы с тобой вот так вот стоим перед каждым ЗАГСом… Кошмар!

Он берет ее за руку и делает движение обнять, но она решительно отстраняется, пытается отнять руку, он не отпускает, происходит некоторая борьба.

О н (отпускает ее). Стерва!

О н а. Сыграем драку? Цирковое антре: клоуны дерутся - публика хохочет.

О н. Не понимаю, ты что, дразнишь меня что ли?..

О н а. Ну что ты! Слабая попытка проверить свои силы.

О н (отходит к книжной полке, последующие реплики с той или иной книгой в руках). Кстати, а буряточка очень даже ничего. Строгое монашеское ей к лицу, и она это знает… Ты с ней спала в одной постели?

О н а. Меня тошнит от твоих пошлостей.

О н. Да я ничего такого не подумал даже. Ложе широкое, и двое удобно уснут, что ж такого.

О н а. Кресло раскладывается… Кушать подано, владыка… Слушай, а в прежние времена ты, правда, любил… меня? Всегда сомневалась.

О н. Так… поворот темы… Вопрос на бересте… Век двадцать первый… Что это ты вдруг?

О н а. Да так… Ты ведь соврешь, что любил. А женщине всегда приятно слышать это снова и снова.

О н. А вот вопросом на вопрос: ты, когда соглашалась ехать сюда, как все это видела? Твой Бубенцов, отпуская тебя сюда с мужиком, с которым ты до него семь лет охотно трахалась напропалую и везде, где только можно, - он о чем думал?

О н а. Его даже спросить нельзя. Данная услуга недоступна…

О н. О любви… Два года назад… Вернее два года и три месяца… Я был на съемках, но люди, соседи все знают, все видели и мне рассказывали: пока ты дома собирала вещички, он ждал тебя внизу в своем «мерсе», даже мотор не глушил... То есть вы вдруг решили… вместе обедали или что вы там делали вместе – и вдруг решили. Быстро собрала вещички, выпорхнула, запрыгнула в машину – и привет! А я что… С порога смотрит человек, не узнавая дома. Её отъезд был как побег. Кругом следы разгрома… И, наколовшись об шитье с не вынутой иголкой, внезапно видит всю ее и плачет втихомолку… Насчет шитья, в нашем случае, это, конечно, смелая метафора… Но слезы были настоящие… Были, но все высохли.

О н а. Собрала… запрыгнула… А теперь вот услуга недоступна Хочет, наверное, на ходу выбросить меня из «мерса».

О н. Забыл сказать… Игуменья приходила… Что-то со здешним ретраслятором – нет ни телефона, ни Интернета, ни телевиденья. Полный 16 век.

О н а. Ну вот. Теперь он решит, что это я не звоню… И что подумает?

О н (с бутербродом в одной руке и книгой в другой). Вот! Послушник, послушница…

О н а. Сядь, как меня раздражает, что ты никогда не можешь поесть, спокойно сидя за столом.

О н. …человек, живущий в монастыре и готовящийся принять монашество, прислужник в монастыре. «Алеша вдруг объявил, что хочет поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его послушником». Достоевский.

О н а. К чему это?

О н. Да так, слово послушница нравится… Никуда он от тебя не денется. Двадцать лет разницы… Он, поди, и мечтать не мог, что его полюбит такая женщина.

О н а. Мог, не мог… Давай о чем-нибудь другом.

О н. А я доволен, что телефон выключен.

О н а. Как я люблю это твое: «а я доволен»… Вот смотри, ты отказался от обеда, а меня даже не спросил. Может я была бы не прочь пообедать… Ладно, ладно… мелочь, действительно, жарко… Но вся жизнь из мелочей… Считается, прожили семь лет: то ты на съемках, то я на гастролях… сколько мы реально жили вмести? Три раза я уходила, и ты каждый раз за руку приводил меня обратно – и я покорно шла и оставалась… Говорят, молодые актер с актрисой – это не семья, а общая грим-уборная. И у нас была… но не общая, твоя грим-уборная, в которую ты затащил меня, нищую провинциальную девчонку… Ты был моим кумиром: твой Гамлет на сцене, твой Чехов в кино… Я, Даня, очень тебя любила и долго, долго не могла из-под тебя вылезти… Не в том смысле… хотя и в том тоже… Теперь всё! Я ушла, потому что выросла. Я – взрослая самостоятельная женщина. У меня есть имя, есть работа. Да, я стерва! И мне, по большому счету, по барабану и ты, да и Бубенцов тоже. И что ты здесь думаешь, и что он там подумает… Я с тобой в монастыре только потому, что мне интересна эта работа, эта несчастная литовская девочка. (С расстановкой.) Я… здесь… работаю.

О н. Нет ничего более вредного и бессмысленного, чем натужная и ненужная борьба человека с собственной природой… Вот, например, понятие греха… Возникают страшные неврозы. Это я о нашей пьесе, о спектакле. Невроз греховности - и у людей, и даже у целых народов. Представляешь: нация неврастеников? Юридические законы, мораль, религия – все это создается сексуальными неврастениками. Вот точно! Не любовь движет историю, а то, что мешает людям любить – коллективный невроз греховности.

О н а. Как-то я вдруг устала… Что-то у нас идет не так. Бубенцов, невроз греховности… В нашей жизни, Даня, что-то идет не так… Может, нам отдохнуть? Сходи завтра на охоту, убей кого-нибудь.

О н. Женщине достаточно чувствовать: что-то идет не так. Ты вон почувствовала, ушла от меня – и с концами. А мужик - нет… Мужик должен сформулировать, что именно идет не так… Я пока не могу, сам не очень понимаю.

О н а. Формулятор ты наш. Разгадыватель жизненных кроссвордов… Хорошо. Завтра будет завтра. А сегодня – работать… Благослови, владыко.

О н. Надо прибрать здесь… а можно и так оставить. Еще раз повторим этот твой монолог – и пойдем дальше, дальше…

 


Затемнение.
Музыка (например, Шнитке – Для сопрано и смешаного хора).
На фоне музыки звуки ночной кремлевской жизни: тихое конское ржание, позвякивание сбруи, скрип тележных колес; слышна также перекличка дозорных на кремлевских башнях: «Богородица Дева Мария, моли бога о нас!», «Святителю Николе, моли Бога о нас», «Святителю Сергие, моли Бога о нас» и т.д. В этой приглушенной шумовой симфонии постепенно становится все явственнее различим мужской голос, читающий молитву.
Свет

 

СЦЕНА 4

 

Покои митрополита в Кремле. Даниил молится, стоя на коленях. У двери – Елена. Она только что вошла..

Даниил. Боже Отче, Врачу душ и телес… исцели рабыню Твою Елену, Всея Руси Великую княгиню от обдержащия ея телесныя немощи: и ожитвори ея благодатию Христа Твоего… (Замечает присутствие Елены, прерывает молитву, поднимается с колен.) Господи помилуй… Княгиня… в таком виде. Что случилось?
Елена. Благослови, владыко, рабу недостойную.

Даниил.  дает благословение). Господь благословит… Одета как ключница или повариха.

Елена. А мы и утекли через поварню. Тайно.

Даниил. За дверью там кто?

Елена. Никого.

Даниил (выглянул в окно и плотно закрыл). Одна не побоялась?

Елена. Одна не хожу. Аграфена внизу в сенях осталась с твоим келейником. А я… мол, исповедаться хочу владыке. Подол в руки – и вверх… посчитала, тридцать шесть ступеней, легко – молодая, не болезная.

Даниил. Келейника велю розгами высечь…

Елена. Нет уж, не смей. Я ему приказала – как бы он ослушался? Я здесь пока еще великая княгиня.

Даниил. В обед подачу от твоего стола принесли. Осетра фаршированного… Ну, думаю, вспомнила. Или к себе призовет, или сама навестит… Но чтобы вот так – одна, одета по-простому. (Выглядывает за дверь, чтобы убедиться, что там никого нет.)

Елена. Сколько здесь не была, а все как прежде. Разве вот у Богородицы лик потемнел. Словно печалуется, матушка, на нас глядя. (Крестится на икону.)

Даниил. Лампады коптят, образа темнеют…

Елена. Книги какие новые есть? А то ведь и читать разучусь: княгине читать-писать зазорно, дьяки заменя читают-пишут.

Даниил. Смотри сама, все здесь… Нет, я все никак не пойму… Ты бы сказала, княгиня, я и сам бы челом бил: мол, прими, недостойного...

Елена. Принять - куда? В княгинины хоромы? В толпу лживых боярынь с раскрашенными рожами? К шутихам и карлицам? К слепым гуслярам и домрачеям? А хочешь, в комнатный сад с канарейками в шелковых клетках? Что будем делать? В карты? В шашки? Может, на качели? Где принять тебя – в этом моем кошмарном сне, из которого я четвертый год никак не проснусь. Я ведь и в баню одна не хожу – обязательно две боярыни со мной. Тьфу… Тюрьма… Я все мечтаю: как где пожар неподалеку, - может, и до нас дойдет и сгорят эти хоромы со всеми насельницами, со всеми крысами, тараканами…

Даниил. Дворец каменный, не загорится.

Елена. Нет, не загорится… но мечтать-то можно… Или самой изнутри поджечь?

Даниил. Не греши.

Елена. Грех, конечно, соблазн, а руки чешутся! Вот Аграфену взяла и сбежала к тебе… через поварню выскочили. Не знаю, видел кто нас, не видел.

Даниил. Донесут. Государь великий князь Василий Иванович недоволен будет. Меня накажет.

Елена. Государь второй месяц по охотам. Если не война, то охота. Ты, поди, знаешь: был в Твери, теперь на Волок Ламский. Со всей свитой… Ненавижу охоту: выпивка, бабы…

Даниил. Про баб – это ты лишнее, конечно… А так заведено от века. Охота - царская забава.

Елена. Помяни мое слово, на охоте и помрет от обжорства и пьянства.

Даниил. Прости, Господи… Какая ты черствая. Предсказываешь, как приговор читаешь.

Елена (просматривает книгу). Ты эти вот «Арестотелевы врата» пришли мне. Читала когда-то, нравились…

Даниил. Вина не повелишь ли? Помню, любила. Из Италии.

Елена. Погоди. Я, владыко, правда, исповедаться пришла.

Даниил. Лукавишь, княгиня. Для исповеди у тебя свой духовник имеется, там, в хоромах, всегда под рукой… Тут что-то другое.

Елена. Того духовника мне не надо… Забери его совсем. Исповедь он всегда с одного и того же начинает: «Како, дщерь, прежде доиде греха и како прежде растлися девство твое, блудом ли или с законным мужем или скаредьем, еже есть всякий блуд через закон?»

Даниил. Таков чин исповеди.

Елена. Но не каждый же раз одно и то же… Како, дщерь… и опять: како, дщерь… да тако… како… А он и дальше почнет расспрашивать, что и как я князя принимаю – и так ли? и эдак ли? И начинает перечислять блудные грехи... Я молчу, а он говорит, говорит, - и все о разных блудных грехах, с удовольствием, поет прямо. Кто кого исповедует?…

Даниил (смеется). А ведь вроде монах, старец…

Елена. Монахи разные бывают… Одни за Волгой в скитах о нас молятся… А об иных наслышаны. Боярыни мои страсть как любят монастырские истории: рассядутся, рассказывают по очереди и ржут, как лошади.

Даниил. Ну что же, чадо… что ты там нагрешила… исповедь так исповедь… Погоди, хоть епитрахиль надену… (Надевает облачение, молится перед иконами.) По самому краткому чину будем исповедаться… Повторяй за мной… Исповедую Богу и пречистой его матери и всем святым и тебе, отче, все прегрешения моя и вся злая дела…

Елена. ... яже помыслех и яже глаголех и яже волею сотворих или неволею, яже помню и не помню… (Решительно.) Нет, ничего этого не надо. Не те слова… Давай, владыко, просто поговорим…

Даниил. Хоть псалмы почитаем… Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей и по множеству щедрот твоих…

Елена. Нет! Ничего не надо. Обряды веру не заменяют. Просто поговорим. Как прежде… Мне у тебя нравится. Память добрая.

Даниил. Воля твоя. Поговорим. (Снимает епитрахиль.) Ты говори, я слушать буду. (Наливает вино в чарку, разбавляет водой) Так все-таки, не повелишь ли вина?

Елена. Как ты говоришь: италийское? Мудрости исполнено…

Даниил. Теперь постоянно привозят. (Наливает и Елене.)

Елена. Мне водой не разбавляй… Христос сказал: «Пейте вино, сие есть кровь моя нового завета». Кровь водой не разбавляют.

Даниил. Это о другом.

Елена. Почему – о другом? Как обращаемся: «Царю небесный, утешителью…»? Господь и утешает нас – кого молитвой, кого мудрым словом, а нас с тобой – вином. Водка и брага разум убивают. Вино – жизнь дает и утешает… Потому и сказано: «Пейте вино…». И, как ты говоришь, здесь вся история человечества…

Даниил. Богохульствуешь.

Елена. Когда я вошла, ты о моем исцелении молился… от какой это хвори?

Даниил. Сама знаешь…

Елена. Нет, не знаю

Даниил. Три года с половиной, как венчаны… а ты все праздная, детей нет. Наследника нет.

Елена. Наследника нет и не будет. Хворь не моя.

Даниил (снова проверяет, не стоит ли кто за дверью и остается стоять при входе). Мужа своего, великого князя принимаешь?

Елена. Ну да, ты еще спроси, как тот духовник: како…тако… Принимаю я твоего великого князя. И стараюсь, как могу – даже когда он не хочет. А хочет он все реже и реже. Вон, на охоту от меня убегает… Иди от двери, не бойся. Аграфена моя никого сюда не пустит.

Даниил. Я сегодня молился за тебя. Молился и плакал. О чуде Господа просил. И Пресвятую Богородицу Приснодеву Марию… И к Владимирскому чудотворному образу обращался. И твою Матку Боску Ченстоховску вспомнил…

Елена. Перестань, владыко… Соломония двадцать лет молилась. И ты, небось, с ней когда-то молился… И ни-че-го… А теперь никаких двадцати лет у нас нет… Князю пятьдесят. Наследника нет. Даже племянников нет: Василий Иванович братьям запретил жениться, пока у самого наследник не родился… И теперь, не дай Бог, случись что с ним… Кто я? Бездетная вдова – хуже сироты. Падаль, хуже блудницы корчемной… Неплодную смоковницу измещут и бросают в огонь… Ладно, не обо мне речь. Ты о Руси подумай: тут ведь властью все недовольные, только боятся. А страха перед властью не будет – смута поднимается… И один брат, и второй. И Шуйские, Бельские, Горбатые. Каждая вотчина права предъявит… Вот и будет тебе Третий Рим, торжество православия… Как у нас в Литве говорят: co zanadto to niezdrowo…Мало не покажется…

Даниил. А ты по-прежнему – «у нас в Литве».

Елена. У нас в Литве… Мой янтарь всегда со мной, на груди ношу… Я – чужая: как была, так и осталась.

Даниил. На все воля Божья… За что наказываешь, Господи?

Елена. Ты не у Господа, у меня спроси… За то, что Соломонию насильно постригли. За то, что меня насильно второй женой, блудницей бездетной сделали… За то, что он братьям своим – того же княжеского роду! – запретил наследника родить… За то, что на себя одного всю силу, всю власть стянул и ни с кем делиться не желает: кто слово супротив – в опалу или вообще на плаху. Но время-то подходит. С того света властвовать не будешь…

Даниил. Тише, тише: услышат – донесут.

Елена. И что будет?

Даниил. А то, что пойдешь за Соломонией следом. Да не в Суздаль, а куда подальше. В Каргополь… Да именя не помилуют.

Елена. А я и так пойду. Еще год, от силы два… когда князь уж совсем ничего не сможет… И будет третья жена князю. Шуйские невесту найдут или Горбатые. И родит она наследника ровно через девять месяцев после свадьбы. От кого выблядок – никому не важно будет. Наследник! И государь наш Василий Иванович, хоть и все знать будет, а своим признает и будет счастлив. Еще бы, дело государственное!

Даниил (падает на колени перед иконами, молится). Сохрани, спаси и помилуй, Господи.

Елена. Поднимись, владыко. Времени нет…

Даниил. Что делать?

Елена. Так ведь вот… только что сказала, что делать.

Даниил. Как? Нет! Да не будет во мне такого безумия. На какой грех толкаешь. Нет!

Елена. Это ты, владыко, меня во грех с головой окунул. Ведь это ты князю посоветовал меня взять? Монах… Сам не могу, так любоваться буду… Любуйся! Теперь как ни сделай, все плохо…

Даниил. Да и стерегут тебя. Тут ведь к первому попавшему не подляжешь. Донесут… разнесут. Княгиня – блудница… в клочья порвут.

Елена. Донесут, разнесут… Хочешь? Прямо сейчас, здесь – и у меня хорошие дни, и князь как раз через неделю вернется… От тебя, поди, святые родятся. И будет на Руси любовь и благоденствие на годы… а может, и на века.

Даниил. Бес в тебе. Кому предлагаешь…

Елена. Ты когда благословлял меня, и я губами к руке твоей припадала, а ты другой рукой по голове меня гладил… я знала, чувствовала: ты меня любишь… Мы же не ради любострастия - ради спасения, ради наследника.

Даниил. Грех смертный. Грехом не спасешься.

Елена. А без наследника Русь потерять – грех не больший?

Даниил. А вот мать твоя… она, поговаривают, колдунья, ворожея. Она не поможет?

Елена. Суеверя пустые… Уже не помогла.

Даниил. Все в руках Божьих… Пути не вижу… Боярыни вокруг, шутихи… А вот твоя боярыня комнатная, эта… здесь внизу, Аграфена Челяднина… ее брат - Иван Овчина, князь Оболенский. А?

Елена. Говори, говори.

Даниил. Что говорить?

Елена. Дальше говори.

Даниил. Овчина – женатый, к великому князю близкий. Погоди-ка… (берет в руки документ) На вашей свадьбе было расписано (читает) : «Князю Ивану Оболенскому-Телепневу колпак держати у великого князя и спати у постели и в мыльне мытися с великим князем». А теперь его вот-вот в конюшие произведут… Свой человек. Аграфена, сестра его, баба умная, все устроит и молчать будет…

Елена. Что умолк?

Даниил. Всё.

Елена. Хорошо говорил… Летописцы напишут: митрополит Даниил умнейший и образованнейший человек своего времени… Вот с этой исповедью я и пришла к тебе, владыко… Прости, Господи…

Даниил. Иисус, Сын Давидов, помилуй меня! Страшный грех беру на душу, но… дело государственное… Бог, чадо, прощает тя невидимо своею благодатью и аз грешный…

Елена. Часы на Спасских воротах бьют. Пора, а то хватятся… Второй раз сдаешь ты меня, владыко.

Даниил. Ступай. Я молиться буду.

Елена. Пойду к шутихам и дуркам… А духовника от меня забери. Я только тебе буду исповедаться… Благослови, владыко.

Даниил. Постой, а зачем приходила? Аграфена, Овчина – это и без меня могла придумать… Нет, Нет… Я и под пыткой знать ничего не знаю…

Елена. А затем пришла… Ты вон от имени всей Руси говоришь… от имени Господа судишь… А я кто такая? Перед тобой, перед Русью, перед Господом Богом – одна я перед вами, девчонка литовская, как былинка на ветру… И сама за вас за всех решать должна. Нет уж… Если станут говорить: то, се, княгиня, Овачина, - ты скажешь: ложь это и клевета. Я, мол, про княгиню все знаю, она у меня исповедуется.

Даниил. Я и вправду ничего не знаю… Во имя Отца. и Сына, и Святаго духа… Аминь! Погоди, келейника позову, чтобы помог… ступени крутые… тридцать шесть, говоришь?... вниз труднее.

Елена. Не надо, сама сбегу… (Было направляется к двери, но возвращается.) А ты говоришь: власть от Бога. На земле – все от женщины… Молись за душу мою грешную… а я столько детей великому князю нарожаю… Счастлив будет… (Направляется к двери.)

Даниил. Спаси и помилуй, Господи!

 

Затемнение.

Звучит фрагмент из Первой симфонии Шнитке. Музыка стихает.

Свет.

 

СЦЕНА 5

 

Он ставит небольшой экран и собирается что-то проецировать на него из планшета. Она с листками пьесы в руках.

О н а. Кино что ли будет?

О н. Сейчас увидим наших героев на экране.

О н а. Зайчиков?

О н. Почему – зайчиков?

О н а. Ну, как же! Я тебе когда-то рассказывала… Зайчик – моя первая роль в ТЮЗе…не то «Теремок», не то «Колобок», не помню. Я пошла в соседнюю школу и тамошнего биолога попросила показать научно-популярный фильм о зайцах. Как зайчик лапку держит, как шею вытягивает при опасности. Я, говорю, актриса. Зайчика в театре играю…

О н (смеется). Да, да, рассказывала. Это на тебя очень похоже.

О н а. Биолог, молодой парень, хохотал на всю школу, из коридора люди в класс заглядывали…

О н. Ну, да, помню… Можно сказать, из постели этого биолога я тебя потом и вытащил.

О н а. Как это может быть: такой тонкий творческий человек – и такой грубый пошляк? В каком кроссворде это пересекается? Он… меня… вытащил. Какие вы, мужики, пошлые и самонадеянные… Если бы я не увидела твою «Чайку» в областной драме и с первого взгляда, не влюбилась в тебя… да не в тебя, в твоего Треплева… Чистый, беззащитный, ранимый, как будто с него кожу содрали…

О н. Ладно, проехали, как ты любишь говорить… Делом займемся. (На экране боярин, в одеждах 16 века.) Боярин, 16 век.

О н а. Господи, зачем это?

О н (с каждой репликой меняет картинки). Боярыня.

О н а. Я и говорю, научно популярный фильм о зайцах… Годится для спектакля «Теремок»… Кстати, а наша послушница юная, оказывается, тоже успела в актрисах побывать. Тоже зайчики, шмайчики… Студию окончила в Улан-Удэ. Но увы, несчастная любовь… разочарование… монастырь.

О н. А вот облачения духовенства с тех пор мало изменились.

О н а. Что толку разглядывать одежды, если люди по сути своей не изменились совсем?

О н (выключает планшет, изображение исчезает). Нет, ну, просто никак не возможно… Бубенцов заикалсячто-то насчет костюмов… Но тогда это будет опера. Не счесть алмазов в каменных пещерах… Кошмар!

О н а. Слушай, все хочу спросить, а почему он именно тебя взял на эту пьесу, на этот спектакль?

О н. Костюмы не только не нужны, они нам категорически противопоказаны.

О н а. Так почему именно тебя?

О н. А ты хотела бы другого?

О н а. Да нет, он спрашивал. Я сказала, мол, пожалуйста… могу и с ним работать.

О н. Ну, вот видишь.

О н а. Почему ты не хочешь говорить о ваших взаимоотношениях? У вас какой-то сговор? Какая-то торговля у меня за спиной?

О н. Ты всегда была очень мнительная. Творческое воображение.

О н а. Тогда отвечай прямо: почему… при всей нашей ситуации… он взял именно тебя?

О н. Нельзя все время работать. Давай, украдем вина в 16 веке и немного расслабимся. Садись.

О н а. Слушай, я так спросила, из любопытства, а теперь вижу, что тут что-то ого-го! И ты явно темнишь.

О н (наливает ей и себе). Нет, не он меня пригласил – я его выбрал… Этот сюжет я ему подсказал. И писать уговорил.

О н а. Та-а-ак… Подсказал, уговорил… я ничего этого не знаю.

О н. Ну, дурак я… сумасшедший… Морок на меня нашел… не знаю… Я вдруг испугался… Просто кошмар какой-то преследовал: вот будет пьеса, а ты откажешься играть… Мое имя промелькнет, то… се… не знаю, почему… но вдруг откажешься… Больной в тяжелом состоянии… Когда ты ушла от меня, я одно время просто свихнулся. Постоянно слышал твой голос. Если на кухне, мне казалось, что ты в комнате, если в комнате – ты на кухне. Во сне и наяву я видел тебя, твои глаза, твои губы, линии, изгибы твоего тела. Незнакомых женщин на улице за руки хватал: «Извините, обознался»…

О н а ( с нежностью). Даня, бедный!

О н. Нет, нет, все это быстро прошло… Случайно я как-то увидел портрет, Елены Глинской… тот, по останкам. И у меня чуть инфаркт не сделался: это ты, Алена! Понимаешь? Мистика… Она в тебя переселилась… или ты в нее … Она Елена – ты Елена… Все, перестал о тебе думать, теперь только она… Это не пьеса, не спектакль – это акт воскресения… А вдруг бы ты отказалась… Бубенцов – не сразу согласился. Я ему все материалы предоставил… Уговаривал, ящик коньяку распили. Я просил не говорить, что я… Я в стороне…

О н а. Даня, я совершенно на нее не похожа. Она рыжая была, а я русая…

О н. Говори что хочешь. Важно, что ты не отказалась, что у нас все состоялось… Ну, или состоится. И если мы в эту игру сыграем, жизнь удалась!

О н а (смеется). Бубенцов говорил что-то про чудака, влюбленного в Елену Глинскую… но тебя не называл.

О н. Милая, спасибо, что приняла это спокойно, с юмором. Я ужасно боялся…

О н а. Нет, нет. Я еще не знаю, как я всё это приняла…

О н. Я псих, да?

О н а. Мы, Даня, оба психи… У меня к тебе иногда совершенно материнские чувства… семь лет вместе… ты мой ребенок…. А иногда ты для меня как наркотик… и я теряю голову и начинаю понимать наркоманов.

О н (наливает вино). Этот бочонок… где он раздобыл такой? Старинный… Надо будет включить его в реквизит… Какая прекрасная мысль, что в хорошем вине – история человечества на вкус! Только не человечества – история иудео-христианской цивилизации.

О н а. Хорошо, что нет телефона, а то я могла бы наделать глупостей…например, сказать Бубенцову, что люблю тебя и хочу к тебе вернуться…

Колокольный звон.

О н. Уже вечерняя служба, а мы прохлаждаемся.

О н а. Завидую монашкам: они все поняли в жизни, и ничего этого им не надо… Как быть, Даня?

О н. Надо работать. Пока есть условия – работать. Остальное потом…

О н а. Работать… Ну тогда расскажи что-нибудь о 16 веке… Ты уверен, что интрига хоть сколько-нибудь достоверна? Елена, Василий III, Даниил – они действительно были так несчастны…

О н. Счастливы, несчастны – женский взгляд на историю. Наука знает только факты… Вот слушай, из книги серьезного историка (читает с планшета): «Первенец у Василия III родился 25 августа 1530 года. 25 лет, две женщины — всего одно зачатие. Возможно ли?! Уже у современников были подозрения… После смерти Василия III пришедшая к власти Елена сразу сделала своим сожителем, соправителем, фаворитом князя Ивана Федоровича Овчину Телепнева Оболенского. Сразу! Был ли он ее любовником при жизни мужа? Обратим внимание на одно важное обстоятельство: ни в роду Калитичей, к которому принадлежал Василий III , ни в роду Глинских не было наследственных психиатрических заболеваний. Между тем Ивану Грозному, сыну Елены, современные психиатры ставят диагноз паранойя. Его брат Юрий — слабоумный (болезнь Дауна или что-то еше – сегодня кто скажет). Сын Ивана Федор — слабоумный (имбицил или олигофрен), другой сын Дмитрий — эпилептик. Про третьего сына, Ивана, убитого отцом в 1581 году, мы знаем, что он отличался маниакальной жестокостью. Ничего подобного за Калитичами раньше не водилось. Теперь Овчина… Карты болезней рода Овчины мы не имеем, но характерны прозвища некоторых представителей рода: Немой, Лопата, Глупый, Медведица, Телепень, Сухорукий. Не отсюда ли и пошла «порча»? И хотя супружеская измена решала государственные проблемы… но кто же мог предположить, что от Овчины родятся параноики и олигофрены…»

О н а. Порча пошла… Или проклятие?

О н. На все, чадо, воля Божья.

О н а. Как ты думаешь… эта послушница… может, сегодня пусть она там где-то у себя ночует?.. Ну, что ты молчишь?

О н. Я не знаю.

О н а. И я не знаю. Я ничего не знаю.

О н. Еще не вечер. Потом подумаем. А теперь - работать…Давай-ка последнюю сцену…

 

Затемнение.

Музыка из 3-й симфонии Шнитке.

Свет.

 

СЦЕНА 6

 

16 век. Покои Даниила. Ранние сумерки. По стенам и по потолку ходят отсветы далеких пожаров. Даниил у окна. Елена входит озабоченная чем-то. Некоторое время остается у двери, словно опасаясь пройти дальше.

Даниил (поворачивается, видит Елену). Государыня ко мне. Вот подарок! А я гляжу: твои люди на двор зашли, толпа… Грешным делом, подумал, все, конец: за мной пришли, моя очередь…

Елена. Отойди в сторону… чтобы мне окно видеть.

Даниил. Тебя-то, государыня, в снегу не увидел сослепу… А как тебя разглядел, отлегло: нет, значит, еще не в этот раз. Отчего не пройдешь, не сядешь?

Елена. Лицом ее ко мне поверни.

Даниил. Кого, государыня?

Елена. Кто в кресле сидит.

Даниил. Да тут нет ничего. Гляди… (Проводит рукой.)

Елена (только убедившись, что в кресле никого нет, проходит от двери, но неуверенно, с опаской, словно ждет подвоха). Грехи митрополита мучают, совесть?

Даниил. На Москве живем. Какие грехи? Митрополит, не митрополит - придут и схватят… Четыре года как князь великий Василий Иванович почил в Бозе, и с тех пор твоя воля у нас – закон. На кого укажешь, того и берут и уводят… А вдруг и я не угодил чем-нибудь…

Елена (вдруг резко меняется, весело раскидывает руки, приплясывает). Повторяй за мной. Подпевай. (Поет.)
Селезень уточку догонял,
Молодой серу догонял,
Ходи утица домой,
Ходи, серая, домой.
У тя семеро детей,
Восьмой селезень,
А девятая сама,
Поцелуй разок меня. (Умолкла.)

Повторяй: поцелуй разок меня.

Даниил. Но государыня…

Елена (решительно). Повторяй!

Даниил. Поцелуй разок меня.

Елена. Нет, всю песню… Ну…

Даниил и Елена (вместе поют всю песню). Селезень уточку догонял… (и т.д.)

Елена. Это хоровод. Все поют. Уточка в центре круга, а селезень снаружи, и хоровод селезня к ней не пускает. Он и так, и сяк – и никак. Хоровод между ними… Год проходит, и два, и десять. Уж и селезень состарился, и уточке он не нужен… А хоровод все кружит – и не пускает… Хоровод – страшная сила: государство, церковь, молва людская, страхи. Она бы, может, и сама выбежала из круга… да селезень больно уж вялый, - из породы домашних уток.

Даниил. Я, государыня, осмелился… намедни челобитную тебе подал. Прошу…

Елена (перебивает). Знаю, мне прочитали… Молчи! (Снова встревожена и озабочена.) Чувствую, чувствую, здесь она. В кресле сидела. Куда теперь спрятал, старый селезень?

Даниил. Что спрятал?

Елена. Ах, лукавый: что спрятал… не что, а кого.

Даниил. Что ты, государыня, кого тут спрятать можно?

Елена. В глаза мне посмотри.

Даниил. Видит Бог…

Елена. Бог видит… а ты в глаза смотри… Глаза твои люблю, владыко… до сих пор помню и люблю… Вчера на Москве-реке в проруби жонку утопили. Молодая, моя ровесница… или моложе… Смазливая. Глаза, как у тебя, - синие-синие и смотрит так же – прямо в душу… Мешок на голову, на поясе завязали, - ну, заплачь… молчит. Понесли уж к проруби… ну закричи, милости попроси… молчит. Смирение, полное смирение… И в прорубь головой вниз… Й-и-их! И брызгов не было – только срамота меж голых ног мелькнула и мужики из челяди заржали… А сегодня с утра живая перед глазами. В лицо смотрит и хохочет. Видно, счастливая. А то вдруг запевает: «Селезень уточку догонял…» Живучий народ, да?.

Даниил. Но здесь никого нет.

Елена. Ты не можешь знать. Она меняется, каждый день другая. Я привыкла. Она одна и та же, но то она боярыня, то крыса, то моя мать родная… вчера вот ведьма эта утопленная, женка молодая с Кисловки, ворожея… Я сначала ее не разгадала. Она зелье сварила, коренья. Божились: поможет. Овчина… он у меня, знаешь, сеятель бешеный… Посевы охотно принимаю, но хорошо бы всходов не было… Обманула ведьма… не помогло зелье. И снова… как там у вас в исповедальном чине… «аще в утробе имеет, а родити не хочет»… Аще… Хватит… От Овчины второй чудной родился. А теперь и я сама под ним чудная сделалась…

Даниил. Господи, помилуй. Отравят тебя эти ведьмы до смерти.

Елена. Не видишь разве? Уже, владыко, уже… до смерти. Ведьмы, или боярыни мои – стольницы, кравчие, или мать родная – тоже ведьма. Не знаю, кто… Время такое – посмотришь вокруг: что ни баба, то ведьма. Всех не перетопишь.

Даниил. Тут лекарь немецкий объявился.

Елена. И лекарь смотрел – бесполезно, тоже утопить можно… Мне от Фоминой недели все хуже и хуже. Ночью не сплю, а днем если засыпаю, сразу храпеть начинаю, как пьяный конюх, - и тут же просыпаюсь. Есть-пить не могу, все горечь. Вино пить перестала – вкус мочи во рту. Сюда к тебе еле заползла на четвереньках… Заговариваться стала: что говорю, сама не понимаю…(Возбужденно указывает на что-то в углу.) Вон она, вон она… Открой окно, - может, ее ветром вынесет. Она легкая.

Даниил (открывает окно). Гарью тянет… Пожары по всей Москве, с разных сторон. Снег валит густой – и пожары. Болвановка вся полыхает. И недалеко на Кисловке пожар… И в Хамовниках…

Елена. Нет, пожары не помогут… Пусть стоит себе. Я спиной повернусь.… А ты иди сюда… Давно не видела тебя, владыко. Челобитную твою мне зачитали. Наверное, поэтому ноги к тебе и принесли… Дьяк Мишурин говорит, надо брать его. А я говорю, погоди, сама поднимусь, поговорю… Что, владыко, в Литву бежать собрался?

Даниил. Помилуй, государыня. На покой попросил отпустить. В мой прежний монастырь, на Волок Ламский. Устал. Церковь на мне: все храмы, все монастыри, белое духовенство, черное монашество, все святые, все грешники, вся паства необъятная, все свары, все бесчинства, все казни… Твоя вот судьба… Русь Великая… Не могу больше… Простым монахом дни свои закончу. Молится за вас буду.

Елена. Нет, люди думают, лукавит митрополит: Волок Ламский в сторону Смоленска. Смоленск - почти Литва… Ну, точно, в Литву бежать собрался… (Резко оборачивается.) Я же говорила, ее в окно вынесет. Всё! Нету. Быстро закрывай. (Подходит к столу с книгами, открывает одну из книг, находит нужную страницу.)

Даниил (закрывает окно). Я же в своей челобитной объяснил…

Елена. Потом, потом… Иди сюда. Я сяду, а ты читать будешь. Вот я нашла. (Садится в кресло.)

Даниил (переносит книгу на аналой). На Западе книги уже на станке печатают, а у нас всё от рукипишется. Потому и книги большие, тяжелые, поднять нельзя…

Елена. Читай. Я что-то устала. Может, подремать удастся.

Даниил (читает). Каплям подобно дождевным, злии и малии дние мои, летним обхождением оскудевающе, помалу исчезают уже…(Прерывает чтение.) Что это, государыня? Это над умирающим читают, на исход души… Прежде соборовать тебя надо. Все грехи твои воедино собрать – и какие знаешь, и неведомые. Предъявить Господу и прощения просить… Господь милостив.

Елена. В Англии в прошлом году королеву… на плаху… голову отрубили… Моя ровесница. Красавица, умница… Я прежде слышала про нее, завидовала: на шести языках читать-писать могла… и на плаху… Сказали, блудница… Королева Анна Болейн… на плаху… А я… здесь у нас оставь я в живых и на свободе великокняжеских братьев – Юрия Дмитровского, Андрея Старицкого – они бы и меня так же – на плаху… рано или поздно… Это ли мой грех? Скажи, владыко, это грех? А с наследником что бы они сделали? Грех?

Даниил. Кто я такой, чтобы судить тебя… Молись, государыня.

Елена. Нет, на плаху, под топор – я никогда, ни одного не послала. Этого не хотела. Крови на мне нету…

Даниил. Ну да, здесь в тюрьме – и один, и другой – «преставися страдальчески гладною нужею». В каменном мешке в тяжелых кандалах, к стене прикованные, от голода и холода месяцами умирали – и умерли. Лучше бы на плаху.

Елена. Этого я ничего не знаю. Не видела. Это не мой грех.

Даниил. Перед Рождеством еще казнили тридцать человек: повесили по дороге на Новгород… Я тебе челом бил, чтобы помиловать… Уж эти-то – повинились, твоей милости просили.

Елена. Овчина говорит, нельзя: в Литву бежать хотели – вместе с Андреем Старицким … Помилуешь – все в Литву побегут.

Даниил. Десять верст - виселица, еще десять – еще виселица…

Елена. Летом – никакого толку не было бы… так Овчина говорит: три-четыре дня, и что бы с ними стало? Птицы растащили бы… А зимой… зима морозная была… Теперь у нас март? Давеча боярин из Новгорода приехал, - говорит, считал по дороге: тридцать, все на месте, все как новенькие висят…

Данииил. Русь… Зима… Привычная картина…

Елена. Овчине нравится.

Даниил. Не могу… (Падает на колени перед иконами.) Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя…

Елена. Прекрати! Поднимись! Что-то ты к старости… чуть что – сразу на колени и в слезы.

Даниил. Если я молиться не буду, кто о нас с тобой помолится? Ты – мой грех великий… Я, государыня, потому и в монастырь прошусь, что кровь и слезы на душу принимать – сил не осталось.

Елена. А мои слезы – спокойно принял?.. Вот еще давно хотела спросить: крыса… о чем ты с ней разговаривал?

Даниил. Разговаривал? С кем? Когда?

Елена. Монахом был… С крысой о чем разговаривал?

Даниил. Помилуй, государыня, - столько лет… Не помню.

Елена. Вспоминай… Приручил, гладил, под рясой согревал… что говорил ей?
Даниил. Крыса… Говорил, что Господь всех нас видит, и все мы у Господа сосчитаны – и каждый человек, и каждая крыса. И каждому по делам воздастся. Каждому!

Елена. А она – что?

Даниил. Что?

Елена. Да – что?

Даниил. Что она?

Елена. Она – что?

Даниил. Она смотрела на меня черными бусинами… внимательно смотрела… соображала, понимала. Умная была.

Елена. Умная… Любила тебя… Тепло ей было под твоей рясой… Ее собаки загрызли.

Даниил. Вот этого не скажу, не знаю.

Елена. Я знаю: ее собаки загрызли. Умная и доверчивая. Умных и доверчивых всегда кто-нибудь загрызть готов.

Даниил (наливает вино). Кажется, ты немного ожила… Может, все же кьянти? Я теперь тоже не разбавляю.

Елена. Нет, пей без меня… Где-то читала, язычники самую красивую девушку приносят в жертву своим идолам. Ее убивают, и она у них становится богиней, молятся на нее… Меня убили, чтобы сделать великой княгиней. Я давно мертвая… Ты, Даниил, не в Бога веришь, - в идолов. Ты, мой селезень, и меня убил, принес в жертву своим идолам – Руси великой, князю своему… И теперь я – твоя Русь. Нравится?... А другой быть не могла. Загрызли бы, убили. И меня, и моего сына, великого князя Ивана Васильевича… Я тебе, Даниил, Русь твою сохранила. Как ты хотел. Такой навеки и останется. А я устала, очень устала… скорее бы уже… На-ко вот, возьми.

Даниил. Что это?

Елена. Четки янтарные. Матка Боска Ченстоховска разлюбила меня. Повесь у себя в божнице… Знаешь, о той литовской девочке влюбленной я думаю как о своей несостоявшейся дочери. С нежностью… Нам, бабам, всегда достается любить не тех, кого следует…

Даниил (падает перед ней на колени, целует руки). Прости меня, государыня.

Елена. Челобитную твою я сожгла, и Мишурину велела забыть. После моей смерти тебя и так сразу в монастырь отправят. Потерпи, недолго осталось… Ты читай, а я, может, подремлю немного… Здесь бы возле тебя и умереть хорошо. (Сидит, закрыв глаза.)

Даниил (читает тихо). Каплям подобно дождевным, злии и малии дние мои, летним обхождением оскудевающе, помалу исчезают уже, Владычице, спаси мя… (плачет) Се время помощи, се время Твоего заступления, се. Владычице, время, о нем же день и нощь припадах тепле и моляхся Тебе…

 

Затемнение.

Звуки церковной службы.

В затемнении голос Даниила: Государыная великая княгиня Елена всея Руси, мать царя Ивана Грозного, преставилась 3 апреля 1538 года в возрасте 29-ти лет. Современники полагали, что она была отравлена, - и многие историки принимали это предположение… Митрополит Московский Даниил вскоре после ее смерти был отправлен на покой и окончил свои дни в Иосифово-Волоколамском монастыре.

Музыка постепенно меняется на современную – что-то ритмичное – напр.Дэйв Брубек или что-то вроде.

Свет.

 

СЦЕНА 7

Утро. Он собирает реквизит. Она входит.

О н а. Попрощалась с матушкой игуменьей. Какая светлая, добрая женщина! Говорит, приезжайте просто так, поживите, отдохните.

О н. Присядем на дорожку.

О н а. У меня хорошие новости…

О н. Я заметил: когда где-нибудь разгружаешь машину, а потом всё надо грузить обратно, то вещей всегда оказывается больше, чем было – и что-нибудь не умещается. В окно видел, как ты мучаешься с пустым бочонком.

О н а. Ну да, хотела даже тебе в машину бросить.

О н. Да, но…

О н а. Всё… Я только что включила телефон, и сразу позвонил Бубенцов. Есть деньги на антрепризу! Десять спектаклей в Москве, потом гастроли. И если в Москве пройдем хорошо, на той же площадке можно будет еще несколько спектаклей.

О н. Да, я знаю. Я с ним тоже разговаривал. Поздравил с удачей… И сказал, что выхожу из проекта.

О н а. Как ? Что это значит? Выходишь - куда?

О н. Так. Просто выхожу.

О н а. Здрасьте, приехали. Спасибо. С тобой, любимый, не соскучишься…

О н. Стараюсь.

О н а. Вчера… отправляю нашу послушницу восвояси, оставляю на ночь дверь открытой… Мне показалось, ты так хотел… В результате полночи ворочаюсь одна, а когда встала и пошла к тебе, оказалось, что у тебя закрыто. И ясно, что наша будущая монашка обретается у тебя в постели.

О н. Опять преувеличиваешь и драматизируешь.

О н а. Да уж… Я ради твоей постановки отказываюсь от ролей в театре, практически беру отпуск на год. Спектакль вызывает интерес, Бубенцов роет землю, достает деньги, открывается перспектива… но ты выходишь из проекта. Я правильно тебя поняла?

О н. Нет, правда… Смотри… Тут нужен актер пофактуристее. Роли нет, ничего эмоционального, играть нечего. Не потому что он плохо написан. У него и в истории не было роли. Он же только посредник.

О н а. Как же я от тебя устала.

О н. Священники – они и есть посредники… И совершенно не важно, каков он как человек. Да он и не человек. Функция… Но тем более нужна фактура, пластика… как зайчик лапку держит, как шею вытягивает…

О н а. Как же я устала… Почему я все время должна заботиться о тебе как о своем ребенке? А ты, как ребенок, все время попадаешь в какие-то невозможные ситуации…

О н. Это твоя пьеса. Он найдет тебе партнера. Это будет твой бенефис. Твой великий успех. Вы покорите Москву, поедете по стране, по миру… Вы отлично справитесь. Он умный, добрый, толковый мужик… Все режиссерские разработки у меня записаны, и я их ему уже отправил.

О н а. Ты вещи собрал? Ничего не забыл? Ты – едешь?

О н. Я еду… лечу… в Улан-Уде. Я утром звонил. Мое имя им что-то говорит, и они не прочь. Я поставлю там нашу пьесу… Кстати, я сегодня спал один. И дверь была открыта. Дверь открывается наружу, надо было на себя потянуть, а ты от себя толкала.

О н а. Ну что это? Я ничего не понимаю. Господи, вразуми меня, неверующую атеистку.

О н. Сядь, я тебе объясню… Пьеса, которую мы сейчас здесь вот разыгрываем… вот сейчас… и вообще в последние годы… это пьеса о моей любви к тебе… Нет, не кроссворд, какая-то другая игра. Чтобы понять, надо мир разделить пополам. И провести жирную черту. В одной половине - ты и все, что вокруг тебя, все твои интересы, вся твоя жизнь. Театр, карьера, замечательные друзья, общение, приемы, презентации, успех, успех, успех… Праздник!.. В другой половине – я, как есть. Так вот… из той половины, где ты, мне интересна только ты сама – и ничего больше. Ну, абсолютно ничего. А ты - очень интересна. Ты – моя единственная женщина. Я жить без тебя не могу… Но и перетащить тебя в свою половину, не имею права. Хотя, может, и было бы возможно… Не знаю… Не хочу, потому что уверен: ты будешь несчастлива. Ты теперь известная актриса, на тебя спрос, всюду принимают, любят… Ты – Аркадина… Помнишь, как ее Харькове принимали! До сих пор голова кружится… А я как был Треплев, так и остаюсь… Это моя жизнь.

О н а. Нет уж, тогда Гамлет.

Он. А что Гамлет? Гамлет – тот же Треплев, только в Эльсиноре… Не в этом дело… а в том, что со мной ты будешь несчастлива. Но если ты будешь несчастлива, то и мне жить незачем… Как-то все так вот… нестыкуется… А ты говоришь, кроссворд.

О н а. Ладно. Молчу. Так уже бывало. Подождем. Время расставит все буквы в кроссворде. Как-то у нас все слишком серьезно. В нашей пьесе чего-то не хватает… милых глупостей что ли.

О н. Правильно! Время расставит. Уже сейчас расставляет. А на прощание – милые глупости, маленький сюрприз… Уно моменто.

Он уходит в ванную. Через некоторое время раздается хлопок, похожий на выстрел.

О н а (еле слышно). Даня! (Бросается к ванной. Он выходит ей навстречу с бутылкой и бокалом шампанского в руках.) Шут гороховый! (Рыдает.)

О н. Что ты? Холодильник отключен – я под струей охлаждал…Ты за рулем – разве губы смочить, - а мне можно: я на денек остнусь, в лес схожу… и вообще отдохну. За твой успех.

О н а. Подожди, я должна придти в себя. Руки дрожат.

О н. За новое рождение Елены Глинской, великой актрисы московской и всея Руси! На Руси теперь – твоя воля закон. За тебя (Пьет.)

О н а. Знаешь, какое у меня чувство… Я сейчас уеду, ты уедешь… послушница, наверное, уедет за тобой… А здесь… здесь навсегда останется 16 век, и те двое будут жить в нем вечно и снова и снова проживать свою историю… А наша пьеса окончена. Всё! Дальше – затемнение!

Затемнение.

Начинается и становится все громче трансляция церковной службы.

Конец.