ШИЗО для трех актеров


в одном действии.

 

          Скачать пьесу

 Узникам совести посвящается.

     

 

 

Действующие лица:

Заключенные одной из лагерных зон строгого режима

(для особо опасных государственных преступников)

на Северном Урале:

 

Иванов Иван      

Петров Петр         

Сидоров Сидор    

 

На сцене рабочая камера, небольшой цех  штрафного изолятора (ШИЗО) одной из лагерных зон строгого режима на Северном Урале. Стены цеха – нарочито грубо наляпанный бетон, серая бетонная «шуба», и это делает помещение похожим на мрачное сырое подземелье. В задней стене массивная кованая дверь с «кормушкой», откидывающейся вовне. Справа  небольшое оконце с форточкой; против обыкновения оно закрыто снаружи не дощатым «намордником», а всего только крупной стальной решеткой: в рабочей камере нужны и свет, и вентиляция… впрочем, сейчас раннее зимнее утро, и за окном еще темно.  Под левой стеной в углу – параша: должно быть, просто дыра в полу. Саму парашу не видно, ее загораживает дощатая перегородка от пола до потолка, но в ширину настолько небольшая, что когда человек встает за нее, мы хорошо видим его спину (вообще следует сказать, что перегородка – театральная условность: в реальной жизни параша ничем не отгорожена). Перед перегородкой на той же стене умывальник с ржавой железной раковиной…

На переднем плане  два станка – простенькие пневматические (или электромеханические) прессы для сборки мелких деталей какого-то электроприбора. У дальней стены на столе еще один станок – метчик для нарезки резьбы на мелких деталях. Всюду ящики с заготовками и  готовыми деталями. (В зависимости от режиссерского решения вместо прессов могут быть швейные машинки или вообще что-то иное; в этом случае должны последовать минимальные изменения в тексте.)

На авансцене столик – совсем небольшой, только чтобы (когда придет время) поместился скромный тюремный обед на троих. Вместо табуреток у стола три круглые бетонные тумбы с деревянными кругами наверху. Да и сам столик, должно быть, тоже холодный бетонный монолит…

Тишина. Темно, но не настолько, чтобы не было видно сцену….Сначала еле слышен, но постепенно все более и более нарастает размеренный, монотонный звук водяных капель по воде – словно отсчет времени. Этот звук, хотя и не имеет прямого отношения к сюжету, может звучать, то усиливаясь, то затихая, на протяжении всего спектакля: в помещении сыро, и под стенами собираются небольшие лужицы.

Взвыла лагерная сирена. Неразборчиво звучат отрывистые дальние голоса, похожие на собачий лай, а может быть, и сливаясь с собачьим лаем. Громкий металлический лязг открываемых замков, отодвигаемых засовов, скрип открывающейся двери. По внутренней трансляции: «Первый зашел… Второй зашел… Третий.» Как бесплотные тени, в камеру  одна за другой проникают в сумерках трое заключенных. Дверь за ними с грохотом захлопывается, снова слышен лязг засова.

Опять звучит сирена. Голос по внутренней трансляции: «Начали работать!». И тут же вспыхивает и с шипением горит под потолком яркая холодная лампа.

 

Заключенные одеты одинаково: стеганые ватные бушлаты, под которыми черные хлопчатобумажные куртки с белеющими на груди справа бирками-именами; черные брюки из той же х/б ткани, на голове старые, не один год служившие шапки, на ногах кирзовые ботинки. Все стрижены наголо.

Петров снял ватный бушлат и шапку, сделал несколько подготовительных движений и застыл в одной из причудливых поз гимнастики йогов (поза может быть любой – с соответствующими изменениями в тексте). Сидоров тоже снял бушлат, но остался в шапке, зашел за загородку параши, некоторое время постоял там и, выйдя, долго моет руки. Иванов подошел к своему рабочему месту, делает безуспешные попытки наклониться, чтобы снять ботинок: видимо, мешает боль в спине

 

Иванов (Сидорову). Рано разделся. Пар изо рта.   Потрогай трубу.

Сидоров. Трогал. Еле теплая.

Иванов . Хотят, чтобы мы здесь дуба дали. Видел, у меня подушка к стене примерзла?

Сидоров (подошел к своему рабочему месту – оно ближе к окну – готовится к работе). Видел. Подтверждаю. Подушка примерзла к стене.

Иванов (указывает на Петрова). Что это с ним? Вроде молитвы, что ли?

Сидоров. Не обращай внимания. Пусть.

Иванов (снова пытается наклониться). Нет… ботинок снять не могу…

Сидоров. Больно?

Иванов. Еще спрашивает.

Сидоров. Я тебе сто раз говорил: башмаки снимают каждый вечер. Надо было меня слушать.

Иванов. Не пойму, ты о чем это?

Сидоров. Да так, ла-ла… Ностальгия… А девушки тебе давно снились? Ты как-то говорил, одна в очках…Как ее звали?

Иванов (оставляет слова Сидорова без внимания). К левой ноге могу наклониться, а к правой никак…

Сидоров. На стул присядь.

Иванов. Сидя еще хуже… Ты же видел, я и на парашу присаживаться мучаюсь.

Сидоров. Да? Почему? Где больно?

Иванов. Да пошел ты… Помоги же.

Сидоров (помогает Иванову снять ботинок). Что-то я проснулся сильно не в духе. Что-то меня сегодня сильно раздражает. (Садится на рабочее место, начинает работать.)

Петров (вышел из йоги). Эта поза называется врикасана или «поза дерева». Тонизирует кости скелета…

Сидоров. Кости скелета…  Господи помилуй…

 Петров. Ботинки всегда следует брать на размер больше. А то и на два размера. Тогда ноги можно газетами обернуть. Бумага хорошо держит тепло. (Садится за стол, на котором установлен метчик, включает аппарат, начинает работать.)

Иванов (перевернул снятый ботинок, пытаясь вытрясти мусор, заглядывает в ботинок…Петрову, наставительно.) На ночь, голубчик, у нас тут ботинки надо на бок класть, иначе мусор с потолка… Все разрушается, все сыпется. (Ставит ботинок на пол и вдевает ногу, садится на рабочее место.)

Петров. А вчера трубы горячие были.

Сидоров. Постучи в кормушку… мол, так и так…

Петров. Не понял.

Сидоров. Вчера трубы горячие были, а сегодня трубы холодные стали. Волга впадает в Каспийское море.

Петров. Котельная общая на весь поселок, так ведь?

Сидоров. Котельная общая на весь поселок. Так ведь.

Иванов. Ка-казалось бы (слегка заикаясь на этом слове), что тебе поселок? Тут на пятьдесят километров вокруг ни одного приличного человека, только мусора, менты, их бабы, их выродки.  Хоть кто и подохни, не заплачем. (Начинает работать.)

 В дальнейшем большая часть реплик всех троих – за работой, что, конечно, не отменяет режиссерские возможности построения мизансцен любым иным способом..

Работа сопровождается короткими шипящими звуками, характерными для срабатывающих прессов..

Петров. Нет… ну, уж… так-то жестоко, может, не надо? (Кивая на дверь.) Он ведь слышит. Какие-никакие, а тоже люди.

Иванов. Что не надо? Где люди? (Показывает, выдыхая.) Пар изо рта. Все тепло на себя перекидывают. А на зону вот (неприличный жест). Это люди?

Сидоров. Зэка Иванов, возлюби мусоров своих как самого себя… и подставь им обе щеки.

Иванов. Возлюби… Кто это сказал?.. Да ладно, там про мусоров нет ни слова.

Сидоров. Где это – там?

Иванов. А ты откуда цитируешь?

Сидоров. Евангелие от ГУИТУ - Главного управления исправительно-трудовых учреждений. Закон нашей жизни.

Иванов. Ты видел, у меня ночью подушка к стене примерзла?

Петров. Влажное дыхание конденсируется на холодной стене и превращается в иней.

Сидоров. Так… сегодня у нас день примерзшей подушки.  Чем еще он знаменит в истории?

Иванов. Нет, ну, почему только… (Некоторая пауза.) Например, на завтрак была пшенка. Пшенка! Чуть ли не на молоке…

Петров. Пшенку лучше варить на воде, а молоко потом добавлять.

Сидоров. Всё! Это нестерпимо…

Иванов. Да. Вчера перловка, недоваренная, на зубах скрипит. А сегодня пшенка. Прикинь. И добавка была.

Петров. Ночью у них в поселке какая-то машина буксовала. Долго. Видать, прочно сел. Звук такой высокий, жалобный.

Иванов. Обычное дело… Кого-то к нам везли и не довезли.

Сидоров (смеется). Надо же… Ну ты, голубчик, даешь,…

Петров. Ты это мне?

Сидоров. Тебе, тебе, родимый… Звук высокий, жалобный… Я хорошо слышал этот звук: низкий, злобный, агрессивный.

Иванов. Тут сел в снегу – всё, кранты… А со станции везут – уже темно, дороги не видно. Я полнОчи в воронке коченел. А градусов под сорок было. Вот тут всё замерзло (показывает на лицо). Хочу кричать: что ж вы, бляди, с нами делаете, - а рот не открывается, ме-ме-ме. Менты хохочут, в теплых тулупах, на меня пальцами показывают: им смешно... Всё… воспаление легких, неделю температура сорок: думал, конец, дуба дам.

Петров. Сорок там – сорок здесь… живем среди сакральных чисел.

Сидоров. Думал… дуба… думал… дам…

Иванов. Вот радикулит с тех пор, нерв застудил.

Сидоров. Думал-дуба-думал-дам…Думалдубадумалдам… Какая скороговорка замечательная. Актерский тренинг… Думалдубадумалдам…

Петров (встает, пытается поднять ящик с деталями, но понимает, что ему это не по силам; обращается к Иванову). Будь другом, пожалуйста, помоги мне… (Стукнул себя по лбу: сообразил.) О, прости, пожалуйста.

Иванов. Извини, голубчик, не могу. Радикулит.

Петров. Да, да, это ты меня прости, я невнимательный. (Сидорову). Не в службу, а в дружбу, пожалуйста, если не трудно….

Сидоров (встает, помогает, садится на место). Будь другом… пожалуйста… невнимательный… Ска-а-ажите, пожалуйста… Та-а-акой вежливый… Под психа косишь?…

Петров (довольно жестко). Так. Ну, что тебе надобно, старче? 

Сидоров. Если человек сильно вежливый – тю-тю-тю, сю-сю-сю, то или гей-петушок, или… под психа гусей гонит.  

Петров (резко, грубо). Ну ты, как тебя, маэстро, следи за речью, фильтруй базар…

Сидоров (адресуется Иванову).  У нас в Барнауле на зоне тоже был один петушок. зайка…Такой весь де-е-евочка…  Вот он подсядет к такому же несчастному, к такому же зайке: «Ну, пожалуйста… давай чем-нибудь поменяемся… пожалуйста, очень прошу»… Ему все равно, чем меняться… «Давай шапками поменяемся… давай ботинками поменяемся… ну, пожалуйста, будь добр». Свое хорошее отдаст, а чужое старье возьмет, рванье… И счастлив, к груди прижимает… «Спасибо большое, ты очень добрый»… В конце концов увезли в психушку. Форма агрессивного психоза. Смотришь иногда: добрый человек… ан, нет, это агрессия вежливости – болезнь… особенно среди интеллигенции.

Иванов. Кто сказал, что российская интеллигенция – полное говно? Я читал, но не помню, кто…

Сидоров. Никто не сказал – это и так все знают.

Иванов. Не-ет, кто-то сказал…

Петров. OK, маэстро, твой message я принял.

Сидоров . Нет, что ты, наоборот… Это я так… вариант отношений: можно так, можно совсем иначе… Будешь косить под психа, на меня рассчитывай: скажу, да, видел, он мыло ел... Ну, просто страсть как люблю такие игры.

Петров (все так же жестко). А сам работаешь под идио…

Сидоров (резко перебивает, поворачивается к Петрову). Стоп! Вот это не надо: черту не переходи … Назад будет труднее…

Петров. И все-таки…

Сидоров (поворачивается, продолжает работу). Что тебе все-таки?..

Петров. Вижу, сильно залупаешься.

Сидоров. О, как… Проявляй иронию и жалость…

Петров. Да нет, чтобы понимать, с кем дело имею.

Сидоров. Я здесь то Гамлет, то Башмачкин…Тебе знакомы эти имена? А ты сам в какие игры любишь, шалунишка?

Иванов (выбрасывает изделие). Сплошной брак идет. Все старое, все рушится, все ломается.

Петров. В Чистополе, в тюрьме мы сетки вязали. Все-таки какой-то смысл.

Иванов. Ка-казалось бы.

Сидоров. Даже в театре абсурда есть свой смысл.

Иванов (Сидорову). Ты вязал сетки?

Сидоров. Я вязал сетки. (Движения рук, вяжущих сетку.) Я связал много сеток.

Иванов. Со смыслом? Что здесь со смыслом?

Сидоров. Ежедневное в течение нескольких лет вязание сеток надежно превращает человека в животное. Рекомендация ГУИТУ.

Иванов. Вот смысл… (Петрову.) Ты, голубчик, знаешь, старайся-ка все-таки нам не…

Петров (перебивает, повышает голос). Стараться?! Стараться что? У вас тут что: пресс-хата, что ли? Что бы я ни сказал, тут же…  голубчик, гей-петушок, шалунишка… Шуточки… старайся… Мы, вроде, по одной статье сидим. Или я что-то не понял?

Иванов (останавливает работу, но из-за станка не встает, поворачивается к Петрову). Вот так раз… Что это ты взорвался?... Поза дерева… Ка-казалось бы…

Петров. Когда кажется, креститься надо…

Сидоров. Москвич приехал… крепкий московский характер… Москвичи, они – ого-го! (Поет.) Московских окон негасимый свет.

Иванов (поворачивается к прессу, продолжает работу). Не знаю даже, что сказать… Профессор… не знаю, профессор ты или не профессор, но на зоне у тебя такая кликуха: профессор.   Когда ты приехал… сколько? месяц назад?...нам сообщили… вон через парашу из соседней камеры: бу-бу-бу, мол, профессора из крытой тюрьмы привезли … Диссидент… Интеллигенция в общем…

Сидоров. Русская интеллигенция.

Ивыанов. Ладно, уважаем… Теперь тебя сюда, к нам закрыли… новое место… ка-казалось бы… мы должны тебе всё объяснить уважительно, обстоятельно, по порядку… я ведь, голубчик ты мой, простой работяга, детдомовские девять классов…Я не знаю, кто ты такой, что ты знаешь, что умеешь… Я тебе грубого слова не сказал… Ботинки советую класть, не ставить, это да… Что еще?…  Вежливо, уважительно… Поживем - увидим… (Усмехается.)  Давай, поза дерева… и успокоился…

Долго все работают молча. Характерные короткие шипящие звуки срабатывающих прессов.

Сидоров. Ночью сегодня я с эстрады декламировал. Там, за зоной, в лесу… Сто девушек… почему-то я знал, что их ровно сто…а я голый, и член стоит…  Холодно и… не то чтобы стыдно, а как-то…

Иванов. Тебе все время одно и то же снится: в лесу, на море, в пустыне… но обязательно девушки и ты голый...

Сидоров. Да,  одна была готова, и с ней даже вроде что-то началось… но сразу и закончилось.

Иванов. Слушай, ну, мало ли кому что снится… ка-казалось бы.

Сидоров. Но читал хорошо, с выражением… (Как бы объявляет с эстрады.) «Лесной царь», баллада! Кто мчится, кто скачет под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой… А дальше там: родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул… уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать… Ездок подгоняет, ездок доскакал... В руках его мертвый младенец лежал…

Иванов. Что-то нескладно…  Есенин лучше писал… Вот это, например (Декламирует)… Ты опять выходишь на дорогу в старомодном ветхом шушуне… Хорошо передал образ пожилой женщины…

Сидоров. Я читал «Лесного царя» на первом туре в «Щуку». Кто мчится, кто скачет под хладною мглой… Нет, не прошел по конкурсу.

Иванов. По конкурсу ты сюда прошел.

Сидоров (поглядывая в сторону окна). Как же поздно светает в этих широтах. Тоска…

Некоторое время все работают молча. Звуки срабатывающих прессов.

Петров. Господи, какой позор…какой стыд… Затмение нашло (жест рукой у виска.)   Ты, Иван, прости меня…Правда, затмение… Месяц назад в Перми на пересылке впихнули к блатным в пресс-хату … Я не сразу понял…нормальные ребята вроде…  (Сидорову.) Один на тебя сильно похож был, тоже рыжий … Слово за слово… шуточки… Уж и руки в ход пошли… как отбивался, лучше не спрашивай…подумал уж всё, хана… и тут менты вваливаются: политический, на выход… ошибка, не в ту камеру…

Иванов. Обычное дело. В волчок за тобой наблюдали…

Петров. Менты забавляются?

Иванов. Это вряд ли. Как им приказали, так и сделали. Воспитательные меры.

Петров. А я испугался! Сколько там, полчаса или даже меньше, а впечатлений на всю жизнь… И здесь вдруг… что в голову вошло? Бред… в общем, извини.

Иванов. Бывает. Проехали. Первый день, привыкнешь здесь.

Петров. Ты видишь, я вообще… выбит напрочь… Свидание с семьей назначено было на сегодня, телеграмма от жены была, а меня – хоп! –  сюда, и свидания лишили. В общем, как свора собак на волка набросились…

Иванов. Оклемаешься, здесь еще не самое худшее.

Сидоров. Свидание какое?

Петров. Личное, трое суток. Жена, обе дочери… Вчера сняли с работы, завели в дежурку, вручили телеграмму: выезжаем, все оговорено, трое суток вместе… Трое сутлок! Впервые-то за два с лишним года… И тут же, я еще телеграмму перечитываю – хоп! –  приговор: свидания лишить и на шесть месяцев сюда, в помещение камерного типа – ПеКаТе.  Всё, пошли! Втроем обступили, повели!

Иванов. Обычное дело. Небось капитан Шипр? Приговор капитан Шипр зачитывал?  Злобный карлик. От него всегда одеколоном воняет… не выношу…

Петров. Он самый.

Иванов. Садист, скотина… И улыбается… полон рот золота. Вон маэстро правильно говорит про него: сгнившее солнце во рту держит.  Тьфу (содрогается от омерзения).  

Сидоров. В каждом театре абсурда есть свой смысл.

Петров. Теперь они уже приехали, уже здесь… Сколько отсюда до проходной – пятьдесят, сто метров?

Сидоров. В каждом театре абсурда есть свой смысл.

Петров. Какой смысл? Что делать надо? Протестовать? Кричать?… Биться головой об стену?...  Умереть?

Иванов. Нет, умереть не дадут. Смерть избавляет от наказания, а тебе еще сидеть и сидеть. Они еще попьют твоей крови.

Петров. Объявлю сухую голодовку.

Иванов. Объяви… Кормить будут насильно: наручники, в зубы расширитель, воронка, шланг в пищевод – двое держат, третий вливает… будешь дергаться, привяжут… сумеешь зубы сомкнуть,  через нос будут кормить… ой, через нос совсем противно… да еще и смесь плохо протертая… боль невыносимая… Я пробовал, не советую.

Петров. Не знаю…Мороз под тридаць, а у младшей дочери легкие слабые.

Сидоров. Встань в позу «дерево». Это всё, что ты сейчас можешь. Я серьезно говорю.

Петров. Ну да… у йогов есть еще «поза мертвеца»… но я пока не умею.

Сидоров. Трудно, но надо как-то успокоиться.

Иванов. Да мы-то что, мы-то успокоимся.

Долгая пауза. Звуки срабатывающих прессов.

Иванов (взглядывает в окно). Ну вот уж совсем светло, а ты жаловался. Сегодня что-то утренний шмон запаздывает. Или еще рано?

Петров (тихо). Я слышу, за дверью топчется и сопит. Сегодня что-то в сапогах, не в валенках. (Принюхивается.) И перегар… даже сквозь эту дверь…

Сидоров. Из-за двери тянуло одеколоном и перегаром… Художественный образ… Думалдубадумалдам… Ах, какой замечательный спектакль можно поставить…

Иванов. Кто о чем, а вшивый о бане…

Сидоров. Жестокий абсурд. Нет, правда, спектакль: закрытое пространство, четыре стены… одну можно убрать… три актера и вокруг полный абсурд: время абсурда, территория абсурда, театр абсурда. Страна абсурда… Думалдубадумалдам – название театра.

Петров. Глубокая театральная провинция… Театр абсурда давно вышел из моды…

Сидоров. Что ты! (Показывает вокруг) А это что такое?

Петров. Но театр, драматургия – это всегда ожидание чего-то.  Всегда ждут какого-то события или какого-нибудь Годо… Здесь где действие, где сюжет, кого, чего ждать? Глухо… Оставь надежду всяк сюда входящий… Вот ты, Иван, чего-нибудь ждешь?

Иванов. Еще четыре года… если не добавят… Ты вон ждал свидания…  Ждать опасно…

Петров. Стоит за дверью… Может, слушает, кто чего ждет?

Сидоров. Вы не ждете, потому что у вас нет воображения. А я жду. Жду и надеюсь, воображаю себе, как все это замечательно произойдет.

Петров. Произойдет что?

Сидоров. Жду не дождусь.

Петров. Да чего же?

Сидоров. Каждое утро просыпаюсь с надеждой.

Петров. Ну?

Сидоров. Что – ну?

Петров. Да ждешь-то чего?

Сидоров. Не только я, все ждут. Вся зона. И на других зонах, по всей великой нашей Родине.

Петров. Да чего же?

Сидоров. Да и ты ждешь, но не хочешь себе в этом признаться.

Петров. Ну же, чего я жду?

Сидоров. Когда он подохнет.

Петров. Кто?

Сидоров. Лесной царь.

Петров. Так… и кто же это такой?

Сидоров. Да тот, кто тебя здесь держит, кто над твоей семьей издевается… кто вообще насаждает, поддерживает, охраняет в стране этот бред, этот абсурд.

Петров. Понятно. Наивный романтик… А может, ты того..  сам-то мыло не ешь?

Сидоров. Всё, всё, профессор… успокоились.  Умей отличать театр от жизни.

Иванов. Ребенок. Седые виски, а душа совсем детская. Я его за это и уважаю.

Петров. Нет, я ничего такого детского в нем не заметил, на меня набросился непадецки, как отмороженный блатной.

Сидоров. Да пошли вы оба…

Петров. Надо сказать, что перевод баллады довольно нелепый. Сначала с ним сын молодой, а потом младенец на руках, а это совсем не  одно и то же… В немецком оригинале и в начале, и в конце просто дитя - Kind, das Kind - ребенок.

Сидоров. У немцев может быть что угодно – это не про них. Это мы – страна Лесного царя. Под хладною мглой… здесь душно, здесь тяжко дышать…

Петров. Ладно, как-нибудь потом почитаем, проанализируем…

Иванов. Пусть подох… и?

Сидоров. Что – и?

Иванов. Ну, подохнет он, и что изменится?

Сидоров. А пусть подохнет – тогда и посмотрим.

Иванов. Знаешь, на моем психо-тюремно-лагерном веку, за пятнадцать с перерывами лет, этих лесных царей… раз… два… нынешний – пятый.  Блатных выпускали, да. А по политическим статьям – никогда никого ниоткуда – ни  одного человека… Нет, наш театр абсурда надолго…

Петров. Вообще-то, конечно, человек на что-то должен надеяться. Без надежды нельзя.

Иванов. Ка-казалось бы.

Сидоров (продолжая работать, тихо, с обыденной интонацией, не сразу понятно, что читает стихи). Нет, братцы… Отказываюсь – быть.// В Бедламе нелюдей//  Отказываюсь – жить.// С волками площадей// Отказываюсь – выть.// С акулами равнин// Отказываюсь плыть// Вниз – по теченью спин.// Не надо мне ни дыр// Ушных, ни вещих глаз.// На твой безумный мир// Ответ один – отказ.

Иванов. Ишь как завернул… в старомодном ветхом шушуне… Что это вдруг?

Сидоров (прекращает работу). Всё. Перекур… Так, вспомнил, одна знакомая здорово читала. В юности я под эти стихи всегда напивался и плакал у этой знакомой на плече… Всё, успокоились.

Иванов. Успокоились.

Петров. Да я ничего…

Иванов. Перекур для некурящитх. (Останавливает свой пресс. Встает, снимает и вешает на вешалку бушлат, из бокового кармана достает газету, возвращается на место, но газету не разворачивает: внимание привлечено действиями Петрова.)

Петров. Однако, тепло стало. О, труба горячая. (Расстегивает робу и начинает доставать из-за пазухи один за другим большие листы бумаги.)

Сидоров. Смотри-ка, он фокусы показывает! Сейчас кролика за уши вытянет!

Иванов. Ты вчера уже спал, а я видел, как он упаковывается. (Разворачивает газету, углубляется в чтение.)

Петров. Письма от жены, Вчера четыре письма сразу выдали, Здесь уже. Ты же видел… Месяц придерживали, и сразу четыре отдали.

Сидоров. И ты их ближе к сердцу.   

Петров (складывая листы). Бумага – лучший теплоизолятор. Я специально просил: пиши на больших листах и на мягкой бумаге… Вот где-то газетную достала.

Сидоров. Знаю. Но школьные тетради тоже годятся. Мне на барнаульскую зону одна заочница писала каждую неделю.  Я на почки прикладывал.

Иванов (не отрываясь от чтения). Прикинь: школьница еще.

Петров. Лолита? О, вот и сюжет: Лолита и лагерник.

Сидоров. Вы, говорит, герой, как декабристы или как Павка Корчагин… Но как мне второй срок дали и сюда перевели, больше не пишет… Я и адрес посылал… Теперь мерзну.

Иванов. Родители, небось, застукали и ремня дали… Будь это моя дочь, я бы ей всыпал…

Петров. В гимнастике йогов есть «поза героя». Я тебе потом покажу, научишься. (Аккуратно сложив письма, одно оставил, читает..)

Сидоров (протягивает руку). Хочешь, с выражением вслух почитаю. Ребята на общей зоне иногда просили: особенно если от жены, от подруги. Мы, говорят, как артиста в кино тебя слушаем…

Петров (сухо). Спасибо большое, мне артиста в кино не нужно…

Некоторая пауза.

Сидоров. Ну, тогда сам – вслух.  Хоть слово живое услышим – как там у них на воле?… Мне теперь никто не пишет.

Петров. А родители?

Сидоров. Мать давно умерла, у отца другая женщина. Отец приехал, когда меня судили, подошел ко мне, к загончику этому в суде: «Ты, - говорит,-  мне больше не сын».  «А кто же я?»- спрашиваю. «Ты – диссидент, враг народа». И всё: ушел, уехал… Ба-а-альшой патриот.

Петров. Прости, но как-то… извини… чужие письма не принято… Личное…

Сидоров. А что здесь личного?  Всё общее. Камера общая, статья общая, судьба общая…

Петров. Да нет, Сидор, прости, что за странности.

Иванов. Вот прилип… Отстань от человека. Может, там семейные секреты.

Петров. Никогда и никому письма вслух не читал… Да, в общем-то, ничего особенного… почему нет? слушай. (Читает). «Милый мой Петечка, мне странно писать тебе письма, потому что ты всегда рядом, и я с тобой разговариваю, и слышу, как ты мне отвечаешь… Так мы с тобой и беседуем вечерами… Ты за нас не беспокойся, мы сильные и справимся…» (Близок к слезам.) Нет прости, оказывается, вслух не могу…

Сидоров. У твоей  жены какой голос красивый.

Петров (складывал письмо и не вполне расслышал). Прости?

Сидоров. Когда искренне пишут, всегда голос слышать начинаешь.

Петров. Да. Мы однокурсники, с первого курса вместе..

Иванов (с газетой в руках). Вот! В Новой Зеландии четыреста дельфинов выбросились на берег. А? Им-то чего не хватало, ка-казалось бы?

Сидоров. Вот приеду в Израиль, напишу пьесу «Под хладною мглой», где весь этот абсурд….

Иванов (неожиданно прерывает, взбешен, откладывает газету). Всё, хватит!  Не могу больше это слушать! Не-мо-гу! Утром просыпается: «Вот приеду в Израиль»… сел на парашу: «Вот приеду в Израиль»… перловку жует: «Вот приеду в Израиль»…  Давай я тоже буду каждые десять минут: «Вот приеду в Америку»… (Петрову.) А ты куда приедешь?..  И что у нас тут будет? Дурдом…  Не приедешь ты никуда… потому что отсюда еще не выйдешь. Здесь живи.

Сидоров. Не боись, я-то выйду.

Иванов. Сильно сомневаюсь.

Сидоров. О себе беспокойся.

Иванов. Пока во сне всех зрительниц не перетрахаешь, точно не выйдешь.

Сидоров.  Я же сказал, о себе беспокойся.

Иванов. Мечты, мечты, где ваша сладость…

Сидоров. Надо же, запомнил, девятиклассник… хорошая память – спасение недоучек.

Иванов. Не заносись.

Сидоров. Но запомнил неверно…

Иванов. Как же это?

Силоров. В оригинале - менты, менты, в чем ваша радость… где вечная ей рифма – гадость.

Иванов. Ох, не будь высокомерным…

Сидоров. Бить будешь?.. (Убежденно.) Вот приеду в Израиль.

Иванов. Нет, парень, таких как ты, на волю не выпускают.  Пообещал же тебе капитан Шипр: отсюда – в крытую тюрьму,  а там найдут, за что новый срок дать…  По той же статье, но часть вторая - и уже не строгий режим, а будет особый  особый режим, «особняк» - вон, в километре отсюда, поглубже в лес, к твоему лесному царю поближе – «полосатые»: камера-одиночка, прогулочный дворик – два на три. И срок до десяти лет.  И всё, затемнение, занавес… грим снять не успеешь – на кладбище… Там, кстати, близко, рядом. И успокаиваются там и артисты, и поэты… Местное кладбище – земля твоя обетованная.

Сидоров. Ладно, слышали, выключись.

Иванов. Ах ты поганец… Выключись… Меня многие выключить хотели…

Сидоров. Вы-клю-чись.

Иванов. Вот приеду… вот туда и приедешь… А Израиль подождет… Если дождется.

Сидоров. Вы-клю-чись,  ненавижу антисемита!

Иванов. Это я антисемит? Я?  Да ты… Ах ты русофоб поганый…

Петров. О! Слово русофоб изобрел Федор Тютчев сто лет назад. Он написал это…

Иванов. Да пошел ты на хрен со своим Тютчевым.

Сидоров. Разнервничавшегося конституционалиста нашли акклиматизировавшимся в Константинополе… Вы-клю-чись.

Иванов (превозмогая боль в спине, встает со своего места). Я вот тебя сейчас по хлебалу твоему выключу … кансти…. кунсти… (не получается выговорить слово)  кинсти...цалист.. тьфу.

Сидоров (встает со своего места). Предупреждаю, я владею дзю-до и могу сломать руку…

Петров (смеясь, встает между ними). Все, ребята… Великого Тютчева не замай… Пожалуйста… Тютчева не замай… (Показывая на дверь) Там зритель топчется от нетерпения, ждет…  Иван… ну, пожалуйста… Всё. Позабавили, и хватит… Сидор, ну ты-то… Здесь же не уголовный лагерь какой-нибудь. Вы же не блатные, вы – политические, политзэки.  Узники совести, имейте совесть.

Сидоров. Профессор, все в порядке. Разве не видишь… это всего только спектакль. Вспышка. Актерская разминка… Вот  здесь накапливается. (Рука к груди.)… Разрядились малость.

Иванов (чуть подумав, возвращается на место).  Обычное дело… Ладно, живи, маэстро…

Петров. Ну, вот и хорошо. Тютчев – великий поэт. Молчи, скрывайся и таи// И думы, и мечты свои… Я из Тютчева много знаю. Почитаю вечером.

Иванов (Петрову.) Ты вчера пришел, а мы – вот так вот надоели друг другу… Стыдно, конечно… Сначала был с нами третий, Гарик Оганян, но он, как ты, наверное, слышал, повесился. Вот на этой трубе… И мы, считай, три месяца вдвоем. Каждое утро смотрю, как этот артист орлом на параше сидит и про Израиль поёт… Всё во мне закипает: где, где, где тут этот Израиль?..  Прости, сорвался.

Сидоров (Петрову). Невесомость чувствуешь?  Нет? (Иванову.) Не чувствует. А я чувствую… У нас тут, как у космонавтов, долговременная тренировка на совместимость характеров перед полетом в вечность.

Иванов. Ладно, перекур закончен. Труд успокаивает и примиряет.

Сидоров. Ничего не закончено – на станки тока нет.

Петров (пробует включить станок, убеждается, что нет тока). Да. Почему это?

Иванов. Да плевать… Бывает… Включат – будем работать. Нет – так посидим, газетку почитаем.

Петров. А бывало – дрались?

Сидоров. Да нет. Близко - бывало… но нет. Правда, как-то неделю целую не разговаривали.

Иванов. Зэки дерутся – менты радуются. Всё. Успокоились.

Петров. Успокоились.

Сидоров.  Успокоились. Кстати, завтра всех приглашаю: у меня день рождения. И первый юбилей... Пять лет… Закрыли аккурат в день рождения, подарочек такой… А завтра мы устроим дружескую вечеринку.

Иванов. Погоди, разве не сегодня?

Сидоров. Нет, двадцать первого.

Петров. Сегодня двадцать первое.

Сидоров (назидательно). Граф Монте-Кристо предупреждал: узники, главное – не теряйте чувство времени. Сегодня двадцатое. У меня тут свой календарь: когда сажусь, каждый раз отметку делаю… а кишечник у меня пока работает нормально. (Разглядывает свои отметки на перегородке у параши.)

Петров. Здесь три графа Монте-Кристо,  и сегодня двадцать первое.

Сидоров. Сегодня… как же это?.. сегодня двадцать первое!

Петров (начинает петь).  … К сожаленью день рожденья только раз в году…

Сидоров (растерянно). Надо же… ждал, ждал…  Дружеская вечеринка.

Петров. Днем раньше, днем позже - какая разница…

Сидоров. Нет, погоди! Но тогда должен же быть сюрприз. Сюрприз мне обещали подогнать… Послушай там.

Петров (слушает у двери). Вроде никого не слышу.

Сидоров. Да нет, встань, закрой волчок.

Петров.  А в карцер кто пойдет?

Сидоров. Не бзди. На секунду, как будто мимо проходил.

Петров (прислушавшись, встает спиной к двери, широко раскинув руки). Или, Или, лама савахфани…

Иванов. Красиво. Что-то напоминает.

Сидоров (нащупывает что-то в одном из ящиков с деталями, но наружу не вынимает). Есть! Можешь отойти.

Петров (продолжает стоять в той же позе). И вот завеса в храме разодралась и камни расселись…(Отходит.)

Сидоров. Вот подогрел так подогрел!

Петров. Да что же там у тебя?     

Сидоров. Скажу – будешь потрясен.

Петров. Ну же…

Сидоров. За обедом...

Иванов. Кто? Мераб?

Сидоров. Он самый.

Иванов. Каюсь, думал, не получится. Мераб - золотой парень.

Сидоров. Я всегда говорил: грузин еврею лучший друг.

Иванов. Ну да… а лучший друг России – армия и флот… Это я тоже читал, но забыл, кто сказал?

Сидоров. Никто не говорил. Эти понты и так все знают.

Петров (прислушиваясь и принюхиваясь). Здрасти… Попка подошел… Пропустил самое интересное.

Иванов (напевает). О дружбе мужской, о службе морской не петь нам сегодня нельзя…

Петров. Послушайте, вы же умные люди… А давайте без уголовного жаргона, а?  Понты,  волчок,  подогнал. подогрел… Иногда и мат проскакивает… Не бзди… Ну что это такое… Чуть не подрались… В блатных превращаемся… В тюрьме надо соблюдать, нельзя распускаться.

Сидоров. Ты чего, профессор? Ты ведь до нас год в крытой тюрьме провел, правильно я понимаю?

Петров.  Ну?

Сидоров.  Ты с Гариком Оганяном в одной  хате чалился?

Иванов. С покойным Гариком Оганяном.

Сидоров. Нет, про самоубийц не говорят «покойный». Ему, бедному,  и на том свете нет покоя.

Иванов. Я бы не считал его самоубийцей.

Сидоров. Нет, скажи, чалился?

Петров. Ну, было дело…

Сидоров. Так вот, Гарик на этом самом месте, где ты сейчас сидишь,  с восторгом говорил: «Профессор…блатную музыку знает как настоящий арестант… авторитетный…»  Как тебя на зону привезли, я прямо-таки ждал встречи: удача,  кент из академии… программа «Хочу все знать»… лексикой обогатимся, правильные понятия растолкует… И вот: тю-тю-тю, сю-сю-сю… Может, вас, профессоров, несколько, и он про кого другого говорил?

Петров. Да нет, все правильно. Но в данном случае  я – теоретик… Еще со студенчества, курсовую писал.

Сидоров. Данный случай…  А я – практик. Три года на общей зоне…Ты вон не поправил меня и правильно сделал:  в тюрьме не сидят, в тюрьме чалятся. А?  И мы здесь чалимся. При-чал вечности…И все мировые новости у нас – через парашу… Я ухом в очко, а кто-то там вот так ладони сложит. Общаемся… Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе… Представляешь, если в парашу: будьте так любезны, не сочтете ли за труд подсказать…  Вот точно скажут, под психа гонит…

Иванов. А кто это сказал: если в стране жестокая цензура, то всё население вынуждено общаться через парашу?

Сидоров. Никто не сказал, это всем очевидно…

Иванов. Нет, я читал где-то.

Сидоров.  Или вот волчок… Это в московской квартире у тебя глазок: смотришь – о!.. радость, гости пришли… А здесь вон он, как хищный волчий глаз следит за мной, падла…  момента ждет.  (Неприличный жест.) Вот тебе…  

Иванов (вдруг расхохотался).  Ой, не могу…

Сидоров. Ну что еще?

Иванов (смеется до слез). Вспомнил: в прошлом году я – в карцере, а Мераб здесь, в ПКТ. Он мне через парашу анекдоты рассказывал. Вспомнил… Пришел кинто на базар… (хохочет, машет рукой) покажи, говорит,  мне… (заходится смехом) ой, не могу…

Сидоров (Петрову). Или вот  подогнать… нет, прислать – не синоним… Как прислать – с нАрочным? с голубиной почтой?… Нет, кореш мне именно подогнал подарок. И я никогда не буду спрашивать, как ему это удалось… менты, шмоны, стукачи… и даже спасибо не скажу. Потому что твоя вежливость в тюрьме ничего не значит. Ах, ах… Нет, здесь другой язык, другие смыслы, другой спектакль…  Абсурд? Да, абсурд… но  когда мы увидимся с Мерабом, я просто обниму его по-мужски, молча, и мы, два зэка, два кореша, два пленника, грузин и еврей, вполне поймем друг друга… Он меня подогрел. Душу мне согрел.

Иванов. Браво, маэстро.

Петров. Вставь этот монолог в свою будущую пьесу.

Сидоров. Не нарывайся, профессор.

Иванов (показывает Петрову свою кружку). Вот Мерб… ручка цветным проводом обмотана… красиво?…  На тридцать седьмой зоне у него кликуха была Пиросмани. По-грузински значит – художник.

Петров (вспомнил, Сидорову). Да, вот! Вчера, когда меня сюда повели, Мераб тебе привет передал, а я совсем забыл.

 Сидоров (взбешен). Вчера… Как это, а?.. Вот чужой ты, профессор. Чу-жой. Здесь приветы передавать не забывают, они со смыслом. А если бы я не вспомнил? Вчера…

Иванов. Отстань от него, у него своих проблем хватает. Успокоились…

Петров. Ну, успокоились же.

Сидоров. Ладно, успокоились.

Иванов (напевает вполголоса.) На рейде большом легла тишина… Вот прилипла…

Сидоров. Кишечник хорошо работает… но я в какой-то день забыл отметку поставить:  потерял ощущение времени… где я, что я? Невесомость… Тридцать три… ждал, ох ждал… (Петрову.) Что такое ЗНРС – знаешь?

Петров. Злостный нарушитель режима содержания.

Сидоров. Вот… Не в лагере… режим содержания у нас в стране…  Злостно… За пять лет по лагерям меня два раза убивали. Один раз менеты, другой раз блатные. И все по больным почкам, по почкам… Теперь лепила на больничке в мои анализы смотрит и так вот головой качает, как китайский божок, и языком цокает…  А жить-то, братцы,  хочется… задумки есть… пьеса вот… И теперь за каждый год – спасибо… А вот тридцать три  чуть не пропустил… Актер забыл слова своей роли…

Иванов. Ну, вспомнил?

Сидоров. Вспомнил… дальше будет песня… песня-протест. Я свободный человек: хочу и  пою! И плевать мне на режим содержания. (Запевает.) На рейде большом легла тишина… Любимая моего отца.  Папа подводником был, и детство мое счастливое  прошло в Одессе на Молдаванке… (Поет.) 

На рейде большом легла тишина,
А море окутал туман.
И берег родной целует волна,
И тихо доносит баян:

(Иванов подхватывает, и они поют вдвоем в полный голос.)

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

С лязгом металлических запоров в темноту открывается кормушка, надзиратель из коридора палкой колотит в проеме кормушки, голос по трансляции: «Прекратить пение!»

Сидоров. Испортил песню, дурак.

Кормушка захлопывается – и вновь лязг запоров.

Сидоров (Петрову). Давай, научи йоге. Кости скелета и всё такое… Может, успокоимся и отрешимся.

Петров. Учти: чуждая философия. За эту йогу меня три раза ларька лишали.

Сидоров. Ничего, мы все здесь чуждые.

Петров. Не теперь. Сегодня слишком всё… мне надо как-то переключиться.

 Сидоров. Переключить, включить, выключить…

Петров. (Иванову). Пожалуйста, дай мне. что ли, газету – глаза переключить.

Сидоров. Механизм какой-то., а не мужик.

Петров. Самодисциплина. Иначе здесь погибнешь…

Иванов (разрывает газету пополам, часть отдает Петрову). По-братски, потом поменяемся.

Сидоров (подходит к окну, открывает форточку). А ты чувствуй себя свободным… Будьте как птицы небесные, они не сеют, не жнут, не собирают в житницы.. Вон они – злостные нарушители режима содержания, живые, веселые…  Всегда и всюду чувствуйте себя свободными, друзья мои.

Петров (берет половину газеты). О! Moscow News можно выписывать…

Иванов. Посмотри, там о новом фильме хорошая статья.  Фильм называется «Покаяние».  Такой антитоталитарный что ли… Кстати, грузинского режиссера.

Петров (удивлен). Ты по-английски читаешь?

Иванов. А что еще в тюрьме делать… Вдруг когда-нибудь в Америке окажусь.

Петров. И всё понимаешь?

Иванов. Газета – это пустяки. Тут у одного москвича пьеса «Гамлет» на английском. Не скажу, что просто… но в основном понятно и без словаря.

Петров. To be or not to be that is the question… (Все еще не веря, протягивает газету и указывает место). Вот абзац, прочитай.

Иванов (чуть помедлив). Если эта тенденция будет успешно продолжена и далее, она может открыть совершенно новые перспективы  для общественного сознания страны.

Петров. И сразу перевел! Wonderful! That is a great opportunity: let’s speak English and only English!

Иванов. Не, не, не. Не так.

Петров. Что не так? (повторяет медленнее) That is a great opportunity: let us speak English and only English… Люди говорили, у меня лондонское произношение.

Иванов.  Может быть, но я-то глухонемой. Читать могу, но что как звучит, не знаю.

Петров (потрясен). Как это? (Хохочет.) О, господи! Выучил мертвый английский. Правда, театр абсурда…  Ну вот, предположим, ты попал в Америку… по вывескам будешь ориентироваться?

Иванов. Э, нет, тут ты не прав. Я знаю язык американских глухонемых. Через «Книга-почтой» выписал, с рисунками. Говорят, в Америке этот язык все понимают.  Вот, например, как сказать «спасибо». (Рассказ сопровождает медленным жестом.) Раскройте руку и выпрямите ладонь. Пальцы держите вместе, большой палец выставьте наружу. Ладонь должна быть развернута на вас, а рука смотреть наверх. Начните движение рукой, прикоснувшись кончиками пальцев к подбородку. Рукой сделайте движение от подбородка вперед и вниз в виде арки. Кивните, во время движения руки… Спасибо. (Быстро повторяет движение.)

Петров (повторяет движение). Спасибо…

Иванов (показывает). А вот так «пожалуйста».

Петров. Поговорили… Вот интересно, а как с цензурой у глухонемых?  О чем они там между собой болтают, а? Подозрительно.

Сидоров. На барнаульской зоне у меня знакомый глухонемой был – та-акой яростный противник режима…. Мы с ним записками дружили. А записки сжигали.

Петров.  Вот! А  стукачей среди них, видать, нету, своих не сдают. Да здравствует страна глухонемых!

Иванов (соответствующие жесты). Смотри: это значит «да здравствует»….

Сидоров (все еще у окна, прислушивается). Что это? Тсс… Тихо... Что это? Слышите?

Петров . Ну, что там такое?

Сидоров. Шестая?  (Радостно.) Слышите – Шестая?.. Точно,  Шестая!

Петров.  Шестая – что?..  

Сидоров (взволнованно).  На зоне Шестая симфония Чайковского. Финал.  (Напевает.) Adagio lamentoso – медленно и печально… Не знаю ничего лучше!

 Петров. И что? Не претворяйся, меломан. Что ты отсюда услышишь?

Сидоров (поет на музыку Чайковского). Я с утра что-то предчувствовал…

Петров (Иванову). Что это?

Иванов (пожимает плечами, объясняет). Маэстро…музыка.

Сидоров (Петрову).  Похоже, у них там еще один – того…  Шестая! Когда это транслируют?  (Напевает.)  Ну? Когда из них кто-нибудь копыта откинет. Вот с утра сегодня…  Интуиция.

Петров. Нет, Шестая не всегда… Вот когда Шопен (напевает) – это будьте уверены, наверняка.

Иванов. Что-то они зачастили. Каждый год, каждый год… Газету возьмешь – похороны… В конюшне так старых меринов выбраковывают – в год по одному, а то и двух сразу...

Петров. Анекдот же есть…

Иванов. Но с другой стороны, этот нынешний молодой, только заступил.

Петров. Даже два или три анекдота.

 Сидоров. Что ему анекдоты, эти люди там – они без чувства юмора: взял да помер.

Петров. Ну, может, не главный. Там еще этот на подходе…  в общем, есть претенденты.

Иванов. Ты слушай, слушай… мне тоже кажется, как-то что-то… в воздухе висит… Вот фильм этот, «Покаяние»…

Сидоров. Все, музыка резко оборвалась… Тихо! Сейчас будет сообщение… (Приник к форточке.)

Иванов (подражает диктору). Центральный комитет с прискорбием сообщает…

Сидоров. Да тихо ты..

Петров. Ну?

Иванов. Ну?

Сидоров. Тсс…

Петров. Ну ?

Иванов (тихо Петрову).  В детдоме у меня был абсолютный слух. В ансамбле выступал. Танцевальная сценка «Партизаны». (Соответствующие жесты.) Чух-чух-чух…

Петров (Сидорову). Ну же, что там?

Сидоров. Тишина.

Иванов. Ка-казалось бы… Сообщение менты могли как раз и выключить.

Петров. Ты уверен, что это Шестая была? Может,  просто динамики проверяли…

Сидоров. Ти-ши-на.

Петров. Может, музыка вообще была не на зоне, а в другой стороне, в поселке.

Сидоров. Эх ты, маловер. Всегда надо верить во что-нибудь светлое.

Иванов (в раздумье). Нет, но опять-таки… пшенка-то все-таки была на молоке: мне даже кусочек пенки попался…

Петров (раздражаясь). При чем тут пшенка? Какая связь? Где логика?

Иванов. Да, пожалуй… А вот станки отключили…

Петров. Вот!  Станки – это да… И смотри, полдня прошло, и никакого шмона… Нормально?

Сидоров. Да нет, это как раз ничего не значит: сегодня кто дежурит – Вялый да Лентяй. Эти шмонать лишний раз не пойдут. Сидят чифирят в дежурке…

Иванов (направляется к параше, но тут же со стоном возвращается, держась за поясницу). Слышь, маэстро… Не могу низко наклониться. Покричи в парашу: есть кто в соседней камере?… Чтой-то музыку пустили среди рабочего дня? Станки опять же…

Петров. Нужен Шопен, Шопен нужен – тогда уж никакого сомнения.

Сидоров (наклонившись над парашей). Ау, в шизо… есть кто-нибудь?... Ау, в карцере… Никого, тишина.

Иванов. Война, вся зона разбежалась, и мы тут одни сидим заперты, как дураки. А если бомбежка?

Петров. Типун тебе на язык. Дождемся обеда, и кто там будет на раздаче – спросить.

Сидоров. Нет, не проканает. Тут на раздаче Ким… ну, ты знаешь… северокорейский шпион. Глухой как полено: ему говоришь, а он только улыбается беззубым ртом…(Возвращается к окну.) Ладно, живем дальше. Если кто сдох, своевременно узнаем… Успокоились.

Иванов. Успокоились.

 Петров. Да, да, успокоились.

Сидоров. У нас сегодня свой праздник… Мороз и солнце, день чудесный…

Иванов. Мороз и пшенка, день чудесный. Я малость покемарю. (На рабочем месте кладет голову на руки, возможно, засыпает.)

Петров (тоже подходит к окну). Мороз, конечно, есть. А где ты солнце увидел?

Сидоров. Да вон же, присядь пониже… еще ниже… еще… и слева по верху забора - видишь полоску солнца?

Петров (потянул носом, взволнован). О, господи, как это… родные ароматы.  Откуда? Мои где-то здесь, недалеко…за забором… Как это? А если покричать? (Тихо.) Аня! Оля!

Сидоров. Не надо. Там тебя не услышат, а здесь – пожалуйте в карцер.

Петров. Что-то я теперь потерял пространство, не соображу: ворота, проходная там? (Указывает направление.)

Сидоров. Тихо! Ты что! Нельзя спрашивать, где что: карцер и красная полоса на личное дело, склонность к побегу.

Петров. Да ладно…

Сидоров. Штаб, проходная, ворота – все там (Указывает другое направление.) метров двести…

Петров. Да как же… меня вели так, потом свернули так… коридор – так, камера – так… Нет, все-таки вот сюда. (Указывает прежнее направление.)

Сидоров.  Я бы с тобой в побег не пошел. Повороты пропускаешь.

Петров (присаживается на корточки – пытается хоть что-нибудь увидеть.) Нет, забор, колючка, еще забор, еще колючка. И голубого неба клочок…  Нет, в побег иди без меня. (Возвращается на место, разворачивает газету.).

Сидоров (кормит птиц крошками). Одни только воробьи… Гули, гули, гули!  К воробьям как обращаются?  А голубей здесь нет –  воробьи да сороки…

Иванов (не поднимая головы). Голубей мусора отстреляли и съели.

Сидоров. О, смотри-ка, прилетел, милый. (Возбужденно, с нежностью и восторгом.) Смотри, тот же толстый воробей прилетел. Я его среди всех узнаю. Давно что-то не было. У него окрас немного другой, потемнее: может, воробьиха с каким-нибудь чижиком согрешила…  Где ты летал, бродяга. Что видел? Рассказывай… Погоди, у меня для тебя кусочек белого, ты же любишь, я давно в кармане ношу. (Находит в кармане и крошит на ладони кусок хлеба..) Вот с кем у нас любовь. Услышал и сидит, ждет. Он меня узнает, почти уже на руку садится… Давай, поклюй… А мы здесь, дружище, все так же.  Только Гарика с нами нету… повесился Гарик… Они очень дружили… Стой, куда же ты… Улетел…

Иванов (не поднимая головы.) А может, это сам Гарик и прилетал навестить? А? Воробей Гарик.  Потом будет воробей Сидор. Воробей Иван…

Сидоров. Красиво… И капитан Шипр с двустволкой.

Иванов (поднимая голову). Закрыл бы ты уже окно. Никак не уснешь, холодом несет.

Петров. Этот фильм «Покаяние»… действительно интересно как факт… что-то у них там сдвинулось… Посмотрим, время покажет. (Возвращает газету.) С завтрашнего дня начинаем с тобой английскую фонетику. Может, скоро пригодится?

Иванов. Чего же это с завтрашнего?

Сидоров. А сегодня в эту машину запущена другая программа.

Петров. Что ж такого? (Назидательно, с расстановкой.) В тюрьме… надо… жить… у-по-рядоченно…

Сидоров. Рядо-чинно.

Иванов. Это как, голубчик ты мой?

Петров. Ну, хотя бы вот так. (Поза йоги: встает на голову.)

Сидоров. А что если нам покаяться? Может, отпустят?

Иванов. В чем каяться? Ка-казалось бы…

Сидоров. Ну… Мы могли бы не уточнять.

Иванов. В том, что в этой стране родились?

Сидоров. Нет, это не канает, не наша вина.

Иванов. В том, что задавали вопросы? Обычное дело… (Обращается к Петрову, стоящему на голове.)  Вот, профессор, первое преступление:  изготовил рукописный текст красителем лилового цвета… Говоря по-человечески, школьными чернилами на листочке в косую линейку написал письмо в Кремль – с вопросами. И зачитал его на собрании… и всё! Сначала в психушку: мол. нормальный такие вопросы не задает. В психушке экспертиза, пишут: «…интересуется иностранными языками, вслух декламирует Есенина, склонен читать и обсуждать книги по истории, что является результатом болезненного изменения психики». Лечить стали…  Вышел на волю – год 68-й, Чехословакия… еще два текста лиловым красителем с вопросами: зачем? почему? как можно? – и в лагерь на три года – клевета на государственный строй… И пошло – поехало: я им вопросы, они мне – лагерь… вопрос – тюрьма… вопрос – психушка… вопрос – лагерь…

Петров (встает с головы на ноги). Эта поза называется саламба ширшасана – стойка на голове с опорой…

Иванов. Скажи, жить здесь, все видеть…  и не задавать вопросов – можно?  А совесть куда девать?..  В чем же каяться?

Лязг железных засовов и замков. Кованая дверь распахивается в черноту. По трансляции: «Иванов на выход».

Иванов (берет кружку, собирается надеть бушлат). Ну, вот и всё, братцы.

Петров. Что это? Куда?

 По трансляции: «Кружку и бушлат оставить».  Иванов в недоумении пожимает плечами, привычно закладывает руки за спину, уходит. Дверь закрывается и запирается с обычным лязгом.

Петров. Ну, и что это значит?

Сидоров. Чувствуешь, одеколоном «шипр» потянуло? У бедного Ивана на этот запах рвотный рефлекс.

Петров. Без кружки и бушлата, значит… в пределах, скоро вернется.

Сидоров. Капитан Шипр обожает шмоны. Сам зэков обыскивает, ощупывает, в промежность залезает… Как бы я его… ох… Кстати, на зоне тишина и тишина.

Петров. Ну вот… А ты Шестая, Шестая… В Израиль… А что Иван против имеет? Антисемит?

Сидоров. Да ну, такой же антисемит, как я русофоб.  Может, слегка завидует в тоске: нет у него своего Израиля…

Петров (садится за стол). Всё. Ждем шмона…Самое время бы в шахматишки перекинуться…  Знаешь, почему российская шахматная школа самая лучшая в мире? Потому что вся лефортовская тюрьма с утра до вечера режется в шахматы. Я там девять месяцев провел до суда … По пять-шесть партий в день люди гоняют. Чемпионат между камерами дал бы уровень мирового первенства.

Сидоров. Можно и в шахматы.

Петров. Здесь разве есть?

Сидоров (показывает на голову). Здесь есть.

Петров. Вслепую?

Сидоров. А что, попробуем.

Петров. Но предупреждаю, у меня разряд.

Сидоров. Я самоучка… но попробуем.

Петров прячет что-то в кулаке, протягивает руки, Сидоров выбирает.

Петров. Твои белые.

Сидоров. На интерес?

Петров. Какой может быть интерес?

Сидоров. На общей зоне я с блатными всегда на интерес играл. Всегда с чайком был.

Петров. Но с меня что возьмешь – увы…

Сидоров. Ладно, поехали… e четыре.

Петров. E пять.

Сидоров. Давненько не брал я в руки шашки…Конь эф три.

Петров. Де шесть.

Сидоров. Давненько не брал я в руки шашки… де четыре. Защита Филидора — не знаю, как у вас Лефортове, но на барнаульской зоне и вообще в современной турнирной практике применяется весьма редко.

Петров. О, какие речи… Кажется, я недооценил противника.

Сидоров. Ну, правильнее, соперника: побеждает дружба.

Петров. Слон ге четыре .

Сидоров. Да… Такой ход был популярен лет сто назад — слон связывает коня. Согласно современной теории, ход явно ошибочный…де бьет на е пять.

Петров. А вот посмотрим слон бьет эф три… Вообще-то я забыл, что с евреем в шахматы лучше не садиться. Русская шахматная школа – одни евреи.

Сидоров. Ферзь бьет эф три Неправда. Чигорин… гений Алехин… Вася Смыслов.

Петров. Де бьет на е пять. А как твоя настоящая фамилия?

Сидоров. Слон це четыре. Обрати внимание, угроза мата… слон, ферзь… Моя настоящая фамилия Сидоров Сидор Артемьевич.

Петров. Конь эф шесть. Артемьевич? Отец Артемий… а фамилия?

Сидоров. Ферзь бе три… Мой папа, дай Бог ему здоровья, Сидоров Артемий Феодорович, сын Сидорова Феодора Игнатьевича..

Петров. А взять пешку тебе западло… Ну, тогда ферзь е семь… А мама?

Сидоров. Конь це три… Мама, царствие ей небесное, в девичестве Кузенко Мария Опанасовна – простая украинская женщина, учитель начальных классов.

Петров. Це шесть… Ты что ли приемный сын… где же евреи?

Сидоров. Слон ге пять… Позаботься о безопасности короля…

Петров. Просим не беспокоиться...бе пять Так где же евреи?

Сидоров. Конь бьет ге пять. А евреев в роду нету.

Петров. Жертвуешь коня?

Сидоров. Без комментариев.

Петров. Це бьет бе пять.

Сидоров. Слон бьет бе пять – шах.

Петров. Конь бе на де семь.

Сидоров. Рокировка… Позиция черных безнадежна.

Петров. Русские не сдаются… ладья де восемь.

Сидоров (дальнейшие ходы в режиме «блиц»). Ладья бьет де семь.

Петров. Ладья бьет де семь.

Сидоров. Ладья де один.

Петров. Ферзь е шасть.

Сидоров. Слон бьет де семь – шах.

Петров. Конь бьет де семь.

Сидоров. Ферзь бе восемь – шах.

Петров. Конь бьет бе восемь.

Сидоров. Ладья де восемь – мат.

Петров. Поздравляю… Ну так…

Сидоров. Что – ну так?

Петров. Какой же ты еврей?

Сидоров. Я, Петя Петров, еврей, потому что хочу быть евреем.

Петров.  Бывает национальность по желанию?

Сидоров. Почему нет? Полно татар, украинцев, евреев…и еще других, и других, хотят быть русскими, называют себя русскими, записаны русскими – и они действительно русские. Хотят разделить судьбу русских – пожалуйста!  Некоторые из них вообще становятся самыми бешеными русскими националистами… возрази, глотку перегрызут… А я хочу быть евреем. Потому что жить иначе мне страшно и стыдно… стыдно и страшно.

Петров. Романтик ты наш неисправимый.

Сидоров.  Да все хорошо известно…Я же из Одессы… Холокост, погромы…

Петров. Ну, это всё было когда…

Сидоров. Это всё было всегда… Мама рассказывала, она хорошо помнила…  посадила меня вот так вот и начала рассказывать… лет десять мне было… а я уткнулся ей в колени, рыдал навзрыд и кричал «Замолчи! Не хочу слушать! Не хочу!».  И так с этим знанием, с этим кошмаром в душе я и живу… Стыд и страх… И уже взрослым понял: если когда-нибудь, где-нибудь…  хочу быть евреем… Я – еврей.

Петров (встает, пожимает руку Сидорову). Все-таки жалко, что ты собрался в Израиль. Такого шахматиста лишаемся…

Сидоров. Да никуда я не поеду. Евреем можно быть где угодно. Пока все это тюремные игры: у каждого зэка должен быть свой Израиль или что-то еще, хотя бы деревня какая-нибудь, какой-нибудь Суздаль или Переяславль, куда он стремится мыслями и где  мечтает построить свой дом и успокоиться, зажить тихо, умиротворенно…  Любимое занятие благоразумного арестанта – чертить план будущего дома.

Петров. Будешь смеяться, но я в тюрьме целый год чертил – и так, и этак переиначивал, перестраивал – с мансардой, с балконом. Хочешь, покажу? Здесь спальня, здесь детская. И обязательно в саду…

Сидоров. Ничего смешного… Я сижу в своем саду, горит светильник… и вообще, если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря… Нет, мое место здесь, в России. Студенческий театр был у меня,.. замечательный… «В ожидании Годо» ставили… событие театральной жизни…  запретили, разогнали… Ничего, какие наши годы, мы еще и «Под хладною мглой», Бог даст, сыграем.

Петров. Но не за театр же ты сидишь?

Сидоров. Да нет… Изготовил машинописный текст… изготовил два машинописных текста… изготовил три машинописных текста… Изучал со студентами  толстовский перевод Евангелий и превратил в антисоветский семинар… на общей зоне не только не встал на путь исправления, а совсем, совсем наоборот, разлагал заключенных… ой, да скучно все это…

Лязг запоров, открывается дверь. Входит Иванов, в руках несколько листков писчей бумаги, карандаш. Дверь закрывается, лязг запоров.

                                          Да вот приговор как у Ивана, почти всё так же, слово в слово, мы все здесь одинаковые…

Иванов (подходит к столу, оставляет бумагу и карандаш). Э-э, нет. Ка-казалось бы,.. но…Не одинаковые. У тебя в приговоре «изготовил машинописный текст», а у меня – «изготовил рукописный текст». Машинопись и рукопись… Прикинь,  социальная разница: интеллигент, пролетарий?

Петров. Ну, что там?

Иванов. Смотря где…

Петров. Что за бумага? Зачем?

Иванов. Эта бумага, какая надо бумага. Ка-казалось бы… Пусть лежит.

Сидоров (Петрову). Тю-ю-ю… Ты его не знаешь. Теперь до-о-олго будет глумиться.

Иванов. У вас, я вижу, беседа… не хочу мешать.

Сидоров (Петрову). Он не антисемит. Он садист.

Петров. Иван…

Сидоров. Нет, нет, ты его больше не спрашивай… Его же самого изнутри распирает рассказать. Подождем. Только садись от него подальше: он лопнет у нас на глазах.

Иванов. Так чем там тебя Мераб подогрел?

Сидоров. Вот тебе, а не Мераб. Рассказывай, давай.

Иванов (вдруг поет и выделывает несколько плясовых коленец). Танцевальная сценка «Партизаны»… Чух-чух-чух…

Сидоров. Ну же, Ваня, по твоей сияющей роже вижу… Пшенка на молоке… Все-таки adagio lamentoso, да? (Напевает мелодию.)

Иванов. Не обольщайся. Жив, здоров… Даже на человека стал похож: такой круглолицый… с лысиной и ба-альшая родинка вот здесь… обложка журнала «Огонек» на стене ...

Сидоров. Знаем. Видели. Это личина, Ваня. Это у них у всех так заведено: вначале надевают личину, слова говорят… обманывают, чтобы за человека принимали. Приходит время, и личину отбрасывают… Большая политика, Ваня,  это вообще всегда пляски с личинами.

Петров. Слушай, ну, давай уже напрямую, по делу…

Иванов. Ах, по делу хотите… вот, пожалуйста. (Несколько жестов на языке глухонемых.)

Сидоров (хохочет). Во, раздухарился мужик.

Петров. Ну, полный дурдом.

Иванов. На языке американских глухонемых это означает: «Все по домам!»

Сидоров (пропел матчиш). Вот! Этого я и ждал сегодня. Интуиция художника. С утра предчувствовал, только не знал, что и как будет.

Иванов. Погоди особо радоваться. Оно, конечно бы, и можно… но… никак нельзя.

Петров. Пожалуйста, подробнее. Почему? Как? Когда?

Иванов. Что – когда?

Петров. По домам - когда?

Иванов. Это кому когда.

Сидоров. Тебе – когда?

Иванов. Мне? Ну, мне… Мне-то, может, и вообще никогда.

Сидоров (свистит). Тю-ю-ю… (Без особой надежды.) А мне?

Иванов. Тебе? Не знаю… Тебе, скорее всего, тоже никогда.

Сидоров (смеется, Петрову). Ну, всё понял? Обычное дело: пургу гонит…Каждый в свою игру играет. Мы – в шахматы, он – вот нам лапшу вешает…

Иванов. Погоди, я, может,  сам еще что-то не всё понимаю.

Петров. А ты поподробнее, и мы поймем вместе.

Иванов. Там…Ну, в общем, я был с женщиной…

Сидоров. О! В каком смысле?

Иванов. Женщина… майор… Ксения Романовна…фамилию не ухватил… тут, тут… всё…  так, в порядке баба… где-то я ее видел раньше… Понимаешь? Я ее раньше видел, а где – не помню…

Сидоров. Она же снилась тебе… В очках?..

Иванов. В очках. И серые глаза такие большие, внимательные, спокойные.

Сидоров. Ты ей сообщил, что ты ее во сне трахал? Забыл? Суженые встретились. Она за тобой персонально приехала.

Петров (взбешен, бьет кулаком по столу). Прекратите базар! Давай по делу. Сейчас со шмоном налетят…

По трансляции: «Приготовиться к приему пищи».

Ну вот, пожалуйста.

Сидоров. Не дергайся, профессор. Если отпустят, тебя и так отпустят… но это вряд ли. Я уже все понял.

Петров (с вызовом). Что ты понял?

Сидоров. О, я понял… Не верь, не бойся, не проси – главная заповедь зэка. Ты – арестант, ты свободный человек пока живешь сегодняшним днем. Обед. Мне сегодня тридцать три года … Я дожил до тридцати трех.  Дожил! Мы все дожили до сегодняшнего дня… и живем… Там у них свои игры, у нас здесь – обед.

Иванов (убирает со стола бумагу, перекладывает к станку). Обед в тюрьме – это святое. Тем более, что сегодня четверг, а по четвергам у нас на зоне гороховый суп – мой любимый, гороховый. Правильно, все остальное потом… Всё! Успокоились.

Петров (хватается за голову). Дурдом. Тяжелый сюр! Кафка. Сальвадор Дали… Жизнь в кошмарных сновидениях! Полная потеряли чувства времени и пространства.

Сидоров. О! Понял, наконец! И хорошо… Успокоились?..

Иванов. Профессор, корешу тридцать три – возраст Христа.

Сидоров. А если быть точным, возраст восхождения на Голгофу… и воскресения, начала новой жизни.

Петров. Ну да, а мы – два разбойника по сторонам. Ладно, кротко несу свой крест, подождем… Успокоились… (Моет руки над умывальником). Что это, разве мыло? Руки помыть нечем.

Сидоров. Фарисей же удивился, увидев, что Он не умыл рук перед обедом. Но Господь сказал ему: ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства.

Петров. Знаю. Читал. От Марка.

Сидоров. Нет, от Луки.

Петров. От Марка.

Сидоров. От Луки. Глава 11, стих 38.

Петров. Надо же… Кстати, о внешности чаши и блюда: не видел, чтобы вас отсюда в баню выводили.

Иванов. А вот закуток в коридоре видел, тут рядом… вот в субботу тот же северокорейский шпион Ким тебе туда два ведра воды поставит: ведро горячей и ведро холодной – тазик под ноги, кружечку в руки… мойся - не хочу.

По внутренней трансляции: «Обед». Лязг отодвигаемых засовов, открывается «кормушка».

Сидоров (предлагает Петрову пройти первым). Прошу, профессор.

Петров. Только после вас.

Сидоров. Нет, позвольте…

Петров. Нет, позвольте вам не позволить…

Иванов (подходит к «кормушке», подает свою кружку; громко в черноту «кормушки»). А интеллигенты не будут: не договорились, кто первый из них, кто второй. (Забирает алюминиевую миску с супом и кружку с чаем, садится за стол.)

Сидоров (подает кружку; громко в черноту «кормушки»). Лей до краев!  Пень глухой! (Обернувшись в камеру.) Улыбается своим беззубым ртом и пальцем погрозил. (Принимает кружку и миску, садится за стол)…

Петров (та же процедура с кружкой и миской; нагнувшись в кормушку). Спасибо большое!  (Размещается за столом.)

Кормушка захлопывается, звук задвигающегося засова.

Сидоров. Ну, три-четыре… Я играю…

Сидоров и Петров поют: «Я играю на гармошке у прохожих на виду.// К сожаленью, день рожденья только раз в году».

Иванов. Дети. Детские души.

Сидоров (достает из нагрудного кармана ложку; принюхивается к пище). О-о-о! Это действительно праздник! (Быстро, с жадностью ест.)

Петров (достает ложку, тоже принюхивается). О! И мой любимый тоже. (Ест.)

Иванов (достает ложку, чуть пробует суп, отодвигает от себя).  Вы уверены, что это не отравлено?

Сидоров (Петрову). Шутить я его научил, мое влияние.

Иванов (начал есть).  Гороховый суп – ладно… но сегодня с копченостями!  Аромат…  Когда такое было?  Нигде, никогда…Что там на зоне происходит? Что в стране происходит?

Сидоров. По всей стране прошли демонстрации с лозунгом: «Дайте гороховый суп заключенным!»

Петров (Сидорову). А где сюрприз от Мераба?

Сидоров. Сюрприз на десерт.

Иванов. Что ни говори, а лучше всего еда в Москве, в Лефортовской тюрьме. Тюрьма КГБ. Воруют меньше, боятся.

Сидоров. Лефортово – это авторитетно! Там и библиотека отличная. Я там прочитал переписку Василия Андреевича Жуковского с Александром Ивановичем Тургеневым… Да и вообще, покажи мне человека, который отказался бы сидеть в Лефортово.

Петров. В Лефортовской тюрьме однажды такой потрясающе вкусный борщ давали… я пожадничал, добавки взял, с черным хлебом… а потом ночью так прихватило, думал всё…

Сидоров. Думалдубадумалдам.

Иванов откладывает ложку в сторону и пьет суп через край миски.

Петров. Внимание, аттракцион. (Поет матчишь, какой обычно исполняют в цирке во время смертельно опасного номера.)

Инванов (отставив пустую миску).  Не голодавший – не поймет…   «Через борт» - вкуснее:  можно большими глотками.  Хорошо!

Сидоров. Мой праздник, вы мои гости, и я вам услужу. (Собирает пустые миски и подходит с ними к открывающейся навстречу ему «кормушке; с тремя полными мисками возвращается к столу; «кормушка» захлопывается.)  Угощайтесь, гости дорогие.

Петров. Что это?

Сидоров. О, это тоже в честь праздника – изысканный лабардан-с с картофельным пюре.

Петров (принюхивается с неприязнью). Треска что ли?

Сидоров. Точно, лабардан-с.

Иванов. Из всех лагерей, где мне приходилось сидеть, самой либеральной была зона в Усмани, Белгородской области. С удовольствием вспоминаю. Хлеб лежал свободно, бери без ограничений… тоже и добавки можно было просить…

Петров. А из тюрем?

Иванов. Вильнюсская. Самая либеральная – вильнюсская тюрьма. Я там, к сожалению, всего месяц провел…  Можешь ли представить, заводят с воронка в тюрьму и риторический вопрос принимающего прапорщика: «Оружие, наркотики имеются?! – Следующий!» Всё! Никакого личного досмотра; даже торбу не предложили открыть. Дикари какие-то… В течение месяца ни одного обыска в камере. никакой проверки. Дежурный откроет кормушку, на глазок прикинет «постояльцев» и захлопывает. Никакого режима – ни подъёма, ни отбоя – дым коромыслом. Бардак. Полная анархия… Меня это уже начинало слегка раздражать.

Петров. Правильно, в тюрьме должен быть порядок и распорядок.

Сидоров. А жратва?

Иванов. Посылки-передачи – сколько хочешь, без ограничений. Местные от тюремной пайки отказывались. К сожалению, никто из друзей-диссидентов тогда не знал, где я, и пришлось довольствовался тюремной баландой. Но в избытке.

Сидоров. Мне больше нравится слово изобилие. Живем в стране изобилия тюремной баланды…

Иванов. А вот оттуда меня отправили в Елецкую крытую тюрьму…  Ох, братцы, там… С тех пор вот… ка-казалось бы… заикаюсь немного… Нет, за обедом лучше не вспоминать.

Петров. Итак, десерт…сюрприз от Мераба? Закрыть волчок?

Иванов. Не дергайся, в обед, как правило, здесьне смотрят.

Сидоров. Нетерпеливый ты мой… Ну да, конечно, так вот вдруг…  (Подходит к ящику, в котором прежде нашел что-то.) Нет уж, спектакль есть спектакль. Объявляется конкурс: пока не угадаете, ничего не будет.

Петров. Съестное?

Сидоров. Ну, не книга же… «Мальчику Сидору от дяди Мераба».  «Витязь в тигровой шкуре» на грузинском языке с картинками.

Иванов. Да чего темнить, это у блатных может быть что угодно, хоть коньяк французский… А здесь какой подарок? Пачка чая – и ничего другого.

Сидоров. Нет. Ну, еще?

Петров. Не знаю.

Иванов. Не мучай.

Сидоров. Эх вы… Ладно, следите за движением руки… (Поет матчиш и, как фокусник достает из шляпы кролика за уши, выдергивает из ящика три небольшие морковки, держа их за ботву.)

Петров. Вот это да! Морковки! Откуда здесь?

Иванов (хохочет). Ой, не могу! Подарочек. Морковки.

Сидоров. Ботва зеленая, свежая – и от нее аромат свежести! Голова кружится…

Петров. Догадываюсь: это с ментовской фермы – там, отгорожена в углу зоны.

Сидоров. Не то, не то…. Забудь… Это чудо! Это чудо живой жизни! Мы свидетели чуда! А чудо не бывает с ментовской фермы… (Садится за стол, раздает каждому по морковке.)

Петров. Ну что же, твое здоровье.

Иванов. Как это ты сразу… Ты и с женщиной так же - сразу? Хотя бы чокнуться надо.

Сдвигают морковки над столом, тихо: «Ваше здоровье!».

Петров (откусывает морковь). Сладкая!

Сидоров (тоже откусывает). Не торопись, понемногу… по чуть-чуть, ощути аромат. Это как двадцатилетний Готье Фрер.

Иванов (откусывает). Вот грузин есть грузин: не вино, так закуску.

Петров. Очень полезный витаминный продукт.

Сидоров. Ой, что это?

Иванов. Ты что?

Петров. Что такое?

Сидоров. Не знаю, как вы, а я от первого же глотка захмелел… Правда, что это…

Иванов. А и правда… я тоже что-то чувствую.

Петров. А что, хорошая мысль, готов поддержать… Правда, что-то есть.

Сидоров. Может быть, что-то в воздухе сегодня?

Иванов. Когда человеку хорошо, он и без спиртного хмельной.

Петров. Бывает, люди в компании пьянеют по индукции.

Сидоров. Второй тост, как водится,  за любимых женщин.

Петров. О! Мои где-то здесь недалеко. Я даже знакомый аромат почувствовал.

Сидоров. У моей девочки сегодня тоже день рождения. Ей… где-то там, там, там… сегодня восемнадцать. Представляешь, мы родились в один день с разницей в пятнадцать лет… Только что-то она больше не пишет. Но все равно… за нее.

Петров. А ты, Иван?

Иванов. Что я… мне и так хорошо… ка-казалось бы…

Сидоров. Все же… она же тебе снилась…

Иванов (резко). Ладно, всё, оставили… Зэк всегда что-нибудь сочиняет: кто стихи, а кто женщину.

Сдвигают морковки над столом: «За здоровье».

Петров. Слушайте, а правда… и я захмелел.

Сидоров. Чудо в Кане Галилейской.

Иванов. Хорошо сидим!

Сидоров. Мальчишник.  Дружеская вечеринка.

Иванов. Хорошо бы «Вечер на рейде» спеть…

Петров. Застучит.

Иванов. А мы тихо, шепотом… (запевает) Прощай, любимый город…

Все тихо поют только припев: «Уходим завтра в море// И ранней порой, мелькнет за кормой// Знакомый платок голубой…»

Сидоров. Ай, красиво сидим!

Петров. Тут вот на столе много чего нацарапано. По-русски, по-грузински, по-украински, по-литовски, на иврите.

Иванов. Черенком ложки –  запросто. Я уже где-то там расписался.

Сидоров. Хорошо бы когда-нибудь собрать вместе всех, кто оставил здесь автограф. Вот была бы компания, вот была бы вечеринка!

 Петров. А что, выцарапаем: Ваня, Петя и…(Сидору.) Как тебя в детстве звали?

Сидор. Мама говорила: Сидик.

Петров. Ваня, Петя и Сидик  были здесь…(Начинает царапать черенком.)

Сидоров. Подожди… Вот здесь вот мое любимое… кто-то выцарапал (Читает.) Мы знаем…

Петров. Да ничего-то мы не знаем…

Сидоров. Нет… мы знаем… Мы знаем, что ныне лежит на весах// И что совершается ныне.// Час мужества пробил на наших часах,// И мужество нас не покинет…

Долгая пауза. Молча доедают морковь.

Иванов. Слушай, профессор, а что ты такое напел Гарику в Чистополе, что он приехал сюда… и вскоре повесился.

Петров. Да нет… Армения… Гарик – дитя гор… страдал клаустрофобией. Может, не в самой острой форме, но все-таки. В крытой тюрьме мучился, все ждал, когда в лагерь переведут, на зону: хотя бы небо над головой, не в бетонном гробу. Перевели. И тут же сюда закрыли, в ПКТ на полгода – как тебя, как меня. Ну и все. Парень не выдержал.

Сидоров. Психологи…

Иванов. Я и говорю: его нельзя считать самоубийцей… Нас куда-то увели, он здесь один оставался… если только один… если вообще не помогли ему…

Сидоров. Ладно, праздник закончен… И поздравили, и помянули… Посуду в угол… (Собирает со стола морковную ботву, пробует на вкус.). Зелень горькая… оставлять нельзя, найдут, начнется разбирательство…

Лязг открывающихся запоров, дверь распахивается в темноту. По трансляции: «Сидоров на выход».

Сидоров. Тебе, пролетарий, завещаю свою пайку. А тебе, профессор… переходи на защиту Нимцовича… И успокоились?

Петров. Успокоились

Иванов. Успокоились.

 Сидоров уходит, заложив руки за спину. Дверь с обычным лязгом запирается.

Петров (собирает подносы и посуду, составляет на пол в углу). Зелень, ботву, может быть, в парашу?

Иванов Ну что ты! Чудо – и в парашу… Вон за окно: может птички склюют… или снегом занесет. (Выбрасывает ботву в форточку.)

Петров (садится за стол). Я весь внимание.

Иванов (возвращает на стол бумагу и ручку, садится напротив). Ладно, коротко… Женщина, представилась майором… сидим вот так вот… бумага, ручка… «Пишите: прошу помиловать – и через три дня на свободе».  По-ми-ло-вать… Я смеюсь: милуют признавших вину, раскаявшихся… «Хорошо, тогда  просто напишите два слова: прошу освободить, дата, подпись. Всё. Прошу освободить – и до свидания». «Скажите, спрашиваю, я по статусу – ООГэПэ, особо опасный государственный преступник?» «Да, конечно», - отвечает. И как же – всего два слова, и пожалуйста: особо опасный разгуливает на свободе? Смеется: «Вы все прекрасно понимаете». И смотрит, сука ментовская, на меня почти ласково.

Сидоров. А кто еще был в дежурке?

Иванов. Да сидел там какой-то прапор в углу. И Шипр ходил где-то в коридоре. Небось, у нас в камере шмон устроил… На выходе встретил: «Написал?» «Нет». И вроде даже обрадовался, золото свое скалит: «Сидеть тебе до скончания века.»

Петров. Ишь, как их припекло. Тупик… Хотят, чтобы в мире за нормальных людей принимали… Да, да, да, да…что-то назревало всё последнее время… На них только извне можно воздействовать.

Иванов. Знаешь, как сказать на языке американских глухонемых: «Очень хочется морковки»?  (Соответствующие жесты.) Это будет «очень хочется». А как сказать «морковка» – не знаю. По буквам надо.

Петров. Теперь, конечно, всех быстро освободят... Процесс пошел…Но перед этим постараются унизить, опустить пониже…Освободить уже опущенных…   Впрочем… не знаю… «прошу освободить» и подпись – формальность. Может, и теперь стоило принять.

Иванов (подвигает бумагу). А вот, пожалуйста… с собой дала: «Может, надумаете»…

Петров. Я-то что? Мне пока не предлагали.

Иванов. О, забыл, нет мне оправдания… Сказала тебе передать: на машине отправила твоих на станцию – сердобольная! –  с напутствием ждать тебя дома: мол, скоро будет.

Петров. Почему это? Вот не знаю, не уверен. Надо подумать. По газетам судить, все меняется… Все эти прошения – косвенные признания вины… в дальнейшем всё может всплыть в публичную сферу. Тюрьма, лагерь – это, знаешь ли, при определенном раскладе может стать политическим капиталом… Надо найти какую-то золотую середину.

Иванов. Обычное дело… В прошлом году я сидел пятнадцать дней в карцере, вот здесь за стеной. Угловая камера, самая холодная и самая сырая. На пониженной норме питания: через день кормят, пытка голодом… И чтобы не свихнуться, стал упражняться в устном счете – это не трудно, надо только вслух громко повторять числа. Мусора решат, что крыша поехала, но эти ничего, пусть… Стал подсчитывать, сколько же я всего просидел в нашем государстве всеобщего благоденствия, вообще всего – сколько?  Получилось пять тысяч сто тридцать семь дней на тот момент. Пять тысяч сто тридцать семь дней – прикинь… В году… год целый!...  всего триста шестьдесят пять дней… А у меня получилось пять тысяч сто тридцать семь…  С тех пор еще дней двести прошло… А ведь ни в одной другой стране я ни дня в тюрьме не просидел бы, ни единого дня… У меня нет ни дома, ни семьи…  Как-то вот люди живут, идут по своему коридору… Нет, я не умею… не умею  не задавать вопросы, потому что знаю ответы. Знаю наверняка, что зачем и кому выгодно…Знаю… А ты, профессор, ответы знаешь?

Петров. Да, знаю, книгу написал. И знаю, что делать. Поэтому я здесь.

Иванов. И что, теперь мы с тобой будем их просить о снисхождении? Пообещаем на золотой середине забыть всё, что знаем? Или забудем только часть? Какую часть?

 Петров. Нет, Иван, так нельзя. Надо понимать… есть определенная тактика поведения..

Иванов. Тсс… Тихо…

Петров. Что случилось?

Иванов. Какой голосище! Ишь, как кричит на кого-то. С того конца коридора слышно.

Петров. Кто кричит?  При чем тут…

Иванов. Думаю, майор Ксения Романовна. Не наш ли  Сидор ее расстроил чем-то …

Петров. В теории политический капитал состоит из…

Иванов (перебивает). Не знаю, капиталом не располагаю. Я не политик, я всего только политзэк, но уверен, что и сегодня, и еще надолго в будущем это – самая достойная, самая почетная должность. У нас в стране мы самые свободные люди.

Петров. Да пустое. Пока мы будем тут упираться, все что-нибудь напишут, кому охота сидеть лишнего… Унизят – да, опустят – да, миру предъявят униженных и опущенных…но освободят всех. Останешься ты здесь один, и тогда возьмут тебя за руки, за ноги, вынесут из зоны и положат вон перед воротами: вставай и топай на все четыре стороны со своим знанием… И весь остаток жизни будешь рассказывать… сколько там тысяч дней?.. просидел несправедливо, да только слушать никто не захочет…

Лязг запоров Дверь открывается и в камеру извне вталкивают Сидорова – с такой силой, что он буквально вылетает на середину сцены, едва удерживаясь на ногах.

Петров. Не ушибся?

Сидоров (держась за поясницу, садится к столу). Вот тебе и Вялый… сволочь… в последний момент так по почкам саданул… Знает, как надо, большой профессионал…

Иванов. Что случилось-то?

Сидоров. Какой же омерзительный голосище у этой твоей ментовки…  Не женись на ней, Ваня, не надо… Завопила, как ослица перед случкой. Тут же Шипр влетел, Вялый с Ленивым, схватили, поволокли…

Петров. Да что случилось-то?

Сидоров. Показывает она мне вот такую пачку писем: оказывается девочка моя писала и пишет из своего Новосибирска постоянно… Но они всё конфискуют… по цензурным соображениям..  «Будете освобождаться, говорит, все письма отдадим» - и бумагу передо мной кладет: мол, пиши помиловку… Ну, тут я ей рассказал, как на подобные соблазны Иисус Христос ответил апостолу Петру… Ей не понравилось, начала голос повышать… И тогда, признаюсь, я не сдержался, хорошо высказался. Хо-ро-шо…

Иванов. О, не сомневаюсь!

Сидоров. Она – совсем в крик…ну, вот.

Петров. Как ослица перед случкой – сильная метафора.

Иванов. Эх, маэстро, детская душа. Выпишут тебе завтра неделю карцера.

Сидоров. Да это уж к гадалке не ходи…(Берет в руки листок бумаги.) Все заодно: напишу-ка я им все, что о них думаю…

Иванов (подходит к столу, забирает бумагу). Недели холодного карцера твоим почкам и так хватит. А бумагу положим поближе к параше. Сгодится.

Неожиданно включились станки. По трансляции: «Продолжили работу!».

Петров. Ну вот вам и шестая симфония.

Иванов. Что ж. обычное дело… Монотонный труд успокаивает…

Сидоров. Тонизирует кости скелета… какие еще остались.

Иванов. Ка-казалось бы…

Петров. Не будем,  не будем скандалить, можно и поработать на прощание. Успокоились.

Сидоров. Ну, раз так прописано в сценарии.

Приступают к работе.

Иванов. А знаешь, профессор… по газетам судить, вон как у них там все быстро меняется…в будущем не увидим ли мы тебя в роли Лесного царя?

Петров. Нет, дорогой, окажись я в этой роли или хотя бы близко, это означало бы, что никакого Лесного царя  уже нет.

Иванов. Ка-казалось бы… Но нет, не обольщайся: наша страна без Лесного царя не может. Обычное дело… Страна лесная, народ дремучий. Лесному царю самое раздолье – в головах и в душах… Вот увидишь, и эта камера долго пустовать не будет…

Сидоров. Кто мчится, кто скачет под хладною мглой… Под хладною мглой…

Петров. Вершина философии йогов – поза мертвеца. Небытие, пустота… пустота в пустоте… ни тела, ни мыслей, ни желаний… Очень успокаивает… Шавасана. Поза мертвеца. Мало кому удается.

Сидоров. Ну да… Отказываюсь быть… Отказываюсь жить в бедламе нелюдей…

Иванов. Сплошной брак идет. Сплошной брак.

Сидоров. Кто мчится? Кто скачет? Думалдубадумалдам…

Все трое молча продолжают работать. Ритмичное шипение срабатывающих прессов. Громкий звук капель, падающих в воду. На этом фоне тихо, но постепенно нарастая, звучит финал Шестой симфонии Чайковского. Полное затемнение. В темноте лязг запоров. На фоне музыки голос по трансляции: «Петров на выход с вещами». Петров в луче софита выходит на авансцену у правой кулисы. Голос: «Иванов на выход с вещами».  Иванов в луче софита выходит на авансцену у левой кулисы. Голос: «Зэка Сидоров Сидор умер в тюремной больнице от острой почечной недостаточности за несколько дней до указа о помиловании. Похоронен на местном кладбище в безымянной могиле.»   Артист, исполняющий роль Сидорова, появляется в глубине сцены в луче софита. Затихающий финал симфонии Чайковского.

Свет в зале.

Конец.