"Теневая Россия"

Клямкин И.М., Тимофеев Л.М.
Теневая Россия

ББК 65.9(2Рос)-96

К 47

Художник Е.Ю. Герчук

Исследование проведено и издание осуществлено при финансовой поддержке Фонда Д. и К. Макартуров (грант № 99-55-435-088)

5—7281—0479—7

© Клямкин И.М., 2000

© Тимофеев Л.М., 2000

© Российский государственный гуманитарный университет, 2000

Введение, или Предварительные замечания о том, как авторы понимают теневую экономику и какими представляют себе возможные методы ее комплексного исследования.

Предмет этой книги хорошо знаком каждому, кто живет в России, - если не из личного опыта, то по информации, ежед­невно поступающей с экрана телевизора и со страниц газет. Нелегальное производство товаров и услуг, сокрытие доходов, оборот неучтенной наличности, отмывание "грязных" денег, взятки и злоупотребление служебным положением - эти и другие проявления теневой деятельности постоянно у всех на слуху) Конфликт между реальной экономической практикой и действу­ющим законом приобрел системный (и систематический) ха­рактер и стал едва ли не самым существенным явлением со­временной отечественной историиГМногие даже полагают, что сегодня "теневая составляющая" обязательно присутствует не только в деловых отношениях, но и в обыденной жизни каж­дого человека. В парламенте и на перекрестке дорог, на заво­де и в суде, в больнице и в университете, в церкви и на клад­бище - везде происходят нелегальные экономические обмены, охватывая самые разные социальные и профессиональные группы Российских граждан. Поэтому можно смело утверждать: от того, [7] как эта сфера отношений будет развиваться, в значительной степени зависит судьба России. Иными словами, наше буду­щее формируется не только там, где действует Закон, но в не меньшей степени и там, где он ежедневно и ежечасно наруша­ется.)

Мгжду тем наши знания о теневых экономических отноше­ниях остаются весьма скудными и односторонними. Правда, в последнее время появился ряд содержательных работ, посвя­щенных некоторым аспектам этих отношений в промышлен­ности и торговле1 , бартеру2 , хождению неучтенной наличноcти3 и ряду других проблем нелегального бизнеса4 . Однако, не рискуя впасть в преувеличение, можно утверждать, что инте­ресующее нас явление остается едва ли не самым малоизученным. И дело не только в том, что названные работы не охватывают всю совокупность действующих в России внелегальных рын­ков. Дело в том, что внимание ученых сосредоточено главным образом на решении прикладных задач, в первую очередь - на рекомендациях по выработке законодательства, которое помогло бы сузить сферу теневой экономики и, соответственно, спо­собствовать оптимизации налоговой политики правительства. Это предопределяет во многом и выбор изучаемых объектов: исследуются прежде всего те сегменты экономики (промыш­ленность, торговля), которые, во-первых, дают наибольшие суммы

1 Долгопятова Т. Г. и др. Неформальный сектор в российской экономи­ке. М., 1999; Косалс Л., Рывкина Р. Социология перехода к рынку в России. М., 1998.

2 Макаров В., Клейнер Г. Бартер в России: институциональный этап // Вопросы экономики. № 4. 1999. С. 79.

3 Яковлев А. О причинах бартера неплатежей и уклонения от уплаты на­логов в российской экономике // Вопросы экономики. № 4. 1999. С. 102.

4 Радаев В. Формирование новых российских рынков: трансакционные издержки, формы контроля и деловая этика. М.: Центр политических тех­нологий, 1998.

[8] налоговых поступлений в бюджет, во-вторых, наиболее полно охвачены статистическим наблюдением и, в-третьих, в наиболь­шей степени поддаются нормативному регулированию со сто­роны государства. Однако при таком локальном подходе сис­темная природа явления не только не выявляется, но и несколько затушевывается.(Ведь единственными субъектами теневых от­ношений здесь оказываются представители крупного бизнеса, между тем как в реальной жизни такими субъектами являют­ся многочисленные слои городского и сельского населения, не говоря уже о самом государственном аппарате^Преодолеть (хотя бы частично) недостатки существующих исследовательских подходов и пытались авторы работы, которая предлагается вниманию читателей.

Замышляя ее, мы исходили из того факта, что теневая сфе­ра закрыта для внешнего наблюдения уже в силу того, что она теневая, нелегальная. Поэтому главную свою задачу мы виде­ли в том, чтобы собрать необходимый эмпирический матери­ал, дефицит которого так остро ощущается всеми исследова­телями данной темы. Мы решили попробовать проникнуть в экономическую "тень", используя методы конкретных социо­логических исследований. Но прежде чем рассказать о них более подробно, есть смысл хотя бы вкратце охарактеризовать те теоретические предпосылки, которыми мы руководствовались, разрабатывая инструментарий исследования.

Начнем с объяснений по поводу самих терминов "теневая экономика " или "теневые экономические отношения ", явля­ющихся опорными понятиями в нашей работе.

Термины эти, хотя и имеют широкое хождение, в научной литературе используются редко. Тому есть свое объяснение. Не имея собственной научной традиции в изучении интересующе­го нас явления, российские исследователи используют, в основном, теоретические подходы и понятийный аппарат западных ученых, которые еще с начала семидесятых годов начали проявлять при­стальный интерес к неформальной экономике в развивающихся [9] странах 1 . Соответственно и в отечественной науке понятие "не­формальная экономика" (а иногда даже более узко - "нефор­мальный сектор экономики") было принято как базовое обо­значение хозяйственной деятельности, разворачивающейся за пределами действующих юридических норм, то есть вне реги­страции и фискального учета.

Между тем дефиниции обязывают: принятый априори ба­зовый термин во многом определяет и границы научного ин­тереса. Используя понятие "неформальная экономика", прак­тически все без исключения российские исследователи обычно имели и имеют в виду те формы или сегменты хозяйства, ко­торые не регулируются официально принятыми нормами и правилами (в том числе - налоговым законодательством). Воз­никает, однако, естественный вопрос: можно ли, даже при крайней недостаточности наших знаний о нелегальных отношениях в современной России, считать "формальное" синонимом законного! А если нет, то что дает нам разграничение "формального" и "неформального"?

На наш взгляд, понятие "неформальная экономика" в ны­нешних российских условиях вряд ли может быть распрост­ранено дальше представлений о домашнем хозяйстве и об ин­дивидуальной предпринимательской деятельности. Нелегальная экономическая практика в России по своим масштабам, глу­бине укорененности, а главное - по своему содержанию пред­ставляет собой совершенно иное явление по сравнению с тем,

1 Среди пионерских работ в данной области следует назвать: Hart К. Informal Urban Income Opportunities and Urban Employment in Ghana // Journal of Modern African Studies. 1973. Vol. 11. № 1. P. 61-90; Gershuny J. Technology, Social Innovation and the Informal Economy // The Annals: The Informal Economy // Ed. by L.A. Ferman, S. Henry, M. Hoyman. Beverly Hills, 1987. P. 47-63; Como Э. де. Иной путь. М.: Catallaxy, 1995. и др. См. также: Экономическая тео­рия преступлений и наказаний: Реферат, журнал. Вып. 2. Неформальный сектор экономики за рубежом (адрес в Интернете http://corruption.rsuh.ru).

[10] которое принято фиксировать этим понятием в западной науч­ной литературе.

( Главная и самая очевидная особенность теневых экономи­ческих отношений в России состоит в том, что они в принци­пе неотделимы от коррупции. Здесь мало констатировать, что "приверженность установленным правилам является первосте­пенным критерием участия в «законной» экономике, в то вре­мя как несоблюдение или обход установленных правил явля­ется критерием участия в неформальной, подпольной экономике" 1. В том-то все и дело, что "подпольная экономика" в ее совре­менном отечественном варианте не только не противостоит экономике "формальной", но лишь внутри последней и суще­ствует, выступая естественным и закономерным следствием легальных ("законных") статусов хозяйственных и властвую­щих субъектов. Если сказать совсем коротко, то в основе вне-легальных экономических отношений в России лежит возмож­ность приватизировать любое общественное благо (в частности, любой закон) и пустить его в теневой оборот.)

В известном смысле российская реальность заставляет пе­ревернуть с ног на голову западные представления о том, как возникает и как функционирует "неформальная, подпольная экономика", а вместе с тем и само содержание этого понятия. В нашем случае внелегальная практика начинается не как не­зависимая частная инициатива за пределами действующего закона, но возникает в недрах официального правового порядка. Со­ответственно и обретение официального правового статуса не завершает здесь неформальную деятельность (как это часто понимается западными учеными), но, напротив, предшеству­ет выходу оператора на нелегальный рынок. Более того, во многих случаях именно официальный статус дает оператору право распоряжаться теми или иными благами, превращая само

1 Feige EL. Defining and Estimating Underground and Informal Economies: The New Institutional Economics Approach // World Development. Oxford, 1990. Vol- 18. № 7. P. 990.

[11] это право в предмет купли-продажи. Поэтому - повторим еще раз - цсоррупция и теневая экономическая деятельность в Рос­сии - это два имени одного и того же явления, и рассматри­вать их следует только вместе, в их взаимной обусловленнос­ти и функциональном взаимодействии.

Именно тот факт, что явление это базируется на произволь­ном использовании формальных статусов, на перетаскивании нерыночных статусных возможностей в рыночную "тень", как раз и позволяет говорить о данной системе экономических от­ношений как о теневой экономике. Подчеркнем, что речь идет именно о единой системе, охватывающей не только хозяйственную деятельность, но и прочие сферы общественного бытия - по­литику, административную, правоприменительную и правоох­ранительную деятельность, область социальных гарантий и т. д. Особенность же этой системы, ее своеобразие заключа­ются в том, что она, как и любая тень, повторяет очертания предмета, отбрасывающего тень, в данном случае - очертания легальных государственных и общественных институтов. Го­воря иначе, российская система теневых отношений есть не что иное, как приватизированное государство, выступающее в роли всеобъемлющего теневого парагосударства, которое, вместе с тем, вполне укладывается в смысловые границы понятия "те­невая экономика".

Такое государство тем-то и отличается от государства ле­гального и конституционного, что функции, которые должны быть исключены из рыночного оборота (например, функции суда или армии), утрачивают характер общественного блага и становятся предметом купли-продажи. Можно сказать, что те­невое парагосударство основано на такой коммерциализации всех и любых ценностей и благ, какую и в мечтах не могут вообразить себе либеральные теоретики, постоянно предлага­ющие предельно сузить область государственного вмешатель­ства в экономику и общественную жизнь. Строго говоря, по­нятия "государство" и "рынок" здесь совпадают, причем первое поглощается вторым.

[12] Таковы некоторые теоретические предпосылки, которые мы закладывали в программу исследования и которые хотели под­вергнуть эмпирической проверке. С этим связаны и некоторые его существенные особенности. Мы пытались выяснить, в ка­кой степени различные общественные слои могут рассматри­ваться сегодня как реальные субъекты теневой экономики, ис­ходя из гипотезы, что такими субъектами в той или иной мере являются все основные социальные группы деятельного насе­ления страны. Используя метод анонимных углубленных ин­тервью, мы опрашивали бизнесменов, государственных служащих, работников правоохранительных органов, здравоохранения, выс­шей школы, а также представителей других социально-профес­сиональных групп, пытаясь получить от них информацию об интересующем нас явлении в том объеме, в каком они счита­ют возможным ее представить1 . При этом нас особенно инте­ресовали механизмы нелегальных связей, нормы и правила, ко­торым они подчиняются, степень и характер их институционализации в тех или иных сферах теневой жизни. Иными словами, в центре нашего внимания как раз и была теневая экономика как широко разветвленная система отношений, фун­кционирующая по своим собственным законам, или, что тоже самое, по нормам обычного права, подчиняющим себе повсед­невную жизнь миллионов людей и понуждающим их игнори­ровать нормы официальные.

Из ста одиннадцати человек, согласившихся с нами беседо­вать, сто восемь рассказали о фактах собственного соприкос-

1 Интервьюирование 111 респондентов было проведено в период с сен­тября 1999 по май 2000 года в Москве, Ростове-на-Дону, Уфе, Костроме и Иваново, а также в сельских районах Ростовской, Рязанской и Новгородс­кой областей. Учитывая анонимный характер интервью, фамилии наших со­беседников не указываются; они будут фигурировать в тексте под вымыш­ленными инициалами. Считаем нужным отметить, что свидетельства некоторых Респондентов о коррумпированности конкретных организаций и учрежде­нии мы не проверяли и ответственности за их достоверность на себя не берем. [13] новения с теневой средой. Правда, степень вовлеченности в нелегальные отношения у респондентов, судя по их свидетель­ствам, разная, что может отражать как реальное положение дел, так и меру откровенности отдельных наших собеседников. С точки зрения содержания и достоверности представленной информации их можно, не претендуя на строгость и жесткость классификации, разделить на четыре группы.

  1. "Теневики", то есть люди, непосредственно включенные в нелегальные связи и готовые в этом признаться.
  2. "Включенные наблюдатели" - те, кто находится в теневой среде, наблюдает ее изнутри, но о собственном участии в нелегальных сделках не упоминает.
  3. "Наблюдатели со стороны" - респонденты, которые судят о тех или иных проявлениях теневой экономики, не будучи сами в нее включенными или не решаясь в этом признаться.
  4. "Жертвы" (они же, одновременно, и разовые "включенные наблюдатели") - люди, пострадавшие от коррупционеров и теневиков, но с ними никак не связанные.

Разумеется, с точки зрения достоверности безусловное пред­почтение мы отдаем "теневикам" и "включенным наблюдате­лям" - их свидетельствам мы будем уделять первостепенное внимание. Однако и сведения представителей двух других групп кажутся нам весьма ценными - возможно, они не столь объек­тивны (точных критериев тут, понятно, быть не может), но они чрезвычайно важны и интересны представленными в них оцен­ками теневых отношений. Ведь если наши теоретические пред­положения о всеохватности этих отношений верны (а они, как увидим, в значительной степени подтвердились), то существенное значение приобретает не только вопрос о субъектах теневой экономики, но и о субъектах, заинтересованных в ее преодо­лении. Если таких субъектов нет или они слабы, то все разго­воры о борьбе с коррупцией и всем, что с ней связано, можно рассматривать как сотрясание воздуха. Но субъекты правово­го порядка - это люди с соответствующими интересами и цен-

[14] ностпями. Вот почему так важно знать не только то, насколько те или иные группы реально вовлечены в нелегальную дея­тельность, но и то, как они - независимо от меры собствен­ной вовлеченности - ее оценивают и чем в своих оценках ру­ководствуются.

Однако углубленные интервью еще ничего не говорят нам о количественных характеристиках субъектов теневых отношений, равно как и о соответствующих характеристиках возможных субъектов правового порядка. Отдавая себе в этом отчет, мы изначально заложили в программу исследования и социологи­ческий опрос населения России. В совокупности с информа­цией, содержащейся в углубленных интервью, данные этого опроса, репрезентирующего все взрослое население страны, позволили нам получить определенное представление о том, насколько широко распространены в современной России те­невое поведение и теневые установки, и оценить (хотя бы в первом приближении) перспективы перехода страны к право­вому порядку.

В соответствии с двумя указанными направлениями иссле­дования выстроена и структура предлагаемой вниманию чи­тателя книги. В первых двух главах анализируется материал, содержащийся в углубленных интервью, рассматриваются кон­кретные механизмы теневых отношений в условиях деревни и города. В третьей главе исследуются (на основе всероссийс­кого опроса) количественные параметры явления. К ней при­мыкает четвертая глава, в которой представлены количествен­ные зависимости между теневыми установками и политическими предпочтениями россиян. Наконец, в заключительной части книги мы решили представить наиболее интересные интервью, пре­образовав их предварительно в связные рассказы (то есть уб­рав вопросы интервьюера и придав изложению хотя бы мини­мальную композиционную стройность). Мы сделали это несмотря на то, что многие фрагменты публикуемых интервью исполь­зованы в предыдущих разделах. Дело в том, что при выбороч­ном цитировании полученные нами свидетельства, будучи разрезанными по тематическим линиям и разбросанными по раз­ным сюжетам, утрачивают содержательную цельность и эмо­циональную насыщенность; между тем именно эти цельность и эмоциональная насыщенность, собственно, и делают их до­кументами эпохи.

В заключение хотелось бы подчеркнуть, что авторы рассмат­ривают свою работу лишь как первый подступ к комплексно­му изучению столь сложного и малодоступного для исследо­вателя объекта, как российская теневая экономика. Эта работа выявила как значительные возможности социологического ин­струментария, который можно использовать и дальше, расши­ряя с его помощью информационную базу исследований, так и его ограниченность, которую предстоит компенсировать другими методами.

Наше исследование не могло быть выполнено без помощи социологов И.В. Введенского, Е.И. Филипповой, В.Р. Филип­пова, М.Ю. Эдельштейна, а также директора Желанновского сельского краеведческого музея Рязанской области Н.И. Панина, которым авторы выражают свою глубокую признательность.

Наша особая благодарность - сотруднице ЦИНЭД РГГУ Анне Владимировне Трапковой, которая взяла на себя тяжелый труд технической обработки материалов исследования и которая, среди прочего, провела бережное и искусное преобразование социо­логических интервью в рассказы респондентов.

Игорь Клямкин, Лев Тимофеев

ТЕНЕВАЯ ЭКОНОМИКА СОВРЕМЕННОЙ РОССИЙСКОЙ ДЕРЕВНИ
Рациональность экономических воззрений сельского жителя

Вопрос о том, почему люди иногда или даже часто предпо­читают действовать в теневой сфере, сам по себе тривиален. Ответ на него прост и лаконичен: потому что так выгоднее. Но что есть выгода и как люди представляют ее себе? Почему одному человеку выгоднее легализовать все свои финансовые операции, а другой тщательно скрывает доходы? Почему один стремится получить банковский кредит, а другой предпочита­ет занять деньги у частного лица? Почему один везет произ­веденную продукцию в государственные или, по крайней мере, в легально зарегистрированные заготовительные учреждения, а другой сбывает урожай первому попавшемуся нелегалу-пе­рекупщику? Почему, наконец, один упорно (и часто безуспеш­но) требует, чтобы власти соблюдали закон, а другой дает взятку и в обход закона покупает у властей нужное ему решение? Понятие о выгоде можно различить за любой из этих операций, но точ­но ли, что содержание этого понятия будет каждый раз одина­ковым?

Все эти и некоторые другие вопросы мы имели в виду, при­ступая к изучению того, как теневые экономические отноше­ния отражаются в сознании сельских жителей современной России. Немаловажным был также и более определенный вопрос: [19] при каких условиях и в какой степени современный крестья­нин считает для себя возможным собственное участие в тене­вых экономических операциях?

Скажем сразу, что мы не собираемся давать нравственные характеристики тем, кто выразил очевидную готовность дей­ствовать в теневой сфере и даже предъявил свой опыт такого участия. Нас интересовали лишь экономические и связанные с ними правовые мотивы и предпочтения, проявляющиеся тогда, когда человек выбирает между легальным и нелегальным. В соответствии с элементарными требованиями экономической теории мы должны были задаться вопросом: каковы экономи­ческие предпочтения современных сельских жителей и как эти предпочтения определяют выбор того или иного способа по­ведения?

Сначала несколько общих слов о тех людях, которые оказа­лись в сфере нашего внимания. Стремясь охватить как можно более широкий круг экономических интересов населения, мы обратились к представителям самых различных социальных слоев современной российской деревни. Среди полусотни наших рес­пондентов есть и руководители коллективных и государствен­ных хозяйств, и фермеры, и члены кооперативов, и работники бюджетной сферы, и другие категории сельских жителей. Од­нако при всей разнице социального положения и экономичес­кого благосостояния всех их без исключения объединяет одна общая мировоззренческая особенность: каждый вполне осоз­нает себя участником рыночных экономических отношений. Заметим, что мы никак не стремились подобрать респонден­тов по этому признаку. Он проявился сам по себе - уже при анализе полученного материала.

За основной критерий "рыночного самосознания" имеет смысл принять рациональность выбора: на рынке человек всегда осоз­нанно выбирает тот вариант обмена, который сулит ему наи­большую выгоду. Система взаимных и добровольных обменов, которые приносят выгоду всем участникам ("игра с положительной суммой"), - и есть рынок в широком экономическом смысле этого слова. Сельские жители, с которыми были про­ведены интервью, понимают, что от того, когда, как, с кем и на каких условиях они вступят в эти обменные отношения, зависит большая или меньшая выгода, которую они смогут получить. И это общее понимание совершенно не зависит ни от соци­ального положения, ни от способа ведения или величины хо­зяйства: и руководитель крупного агропромышленного пред­приятия, и пенсионер, выращивающий на продажу лук и укроп на своем приусадебном огороде, одинаково озабочены тем, чтобы их хозяйство давало максимальную выгоду или, говоря язы­ком современной микроэкономической теории, чтобы они по­лучали максимальную полезность. То есть все наши респон­денты ведут себя вполне рационально.

Более того, даже в тех случаях, когда крестьянин произвольно (в силу тех или иных объективных обстоятельств или каких-то властных административных решений) оказывается лишен реального выбора, мышление его продолжает перебирать воз­можные варианты поведения, и этот чисто умозрительный вы­бор также оказывается рациональным.

Можно сказать, что сельские жители России ведут посто­янный "диалог с судьбой" по поводу того, как в жизни посту­пать выгодно, а как - невыгодно. Судьба предстает перед каж­дым в виде конкретной рыночной ситуации, которая требует определенного решения. Правильное решение сулит успех, неверное - неудачу. Вот всего несколько наугад выбранных суждений:

"В позапрошлом году со своими овощами доезжал до Ле­нинграда. А так и в Тулу, и в Москву, Волгоград и пр. Ну и по области. Особенно на северо-восток. У них в этом году неуро­жай на овощи, цены выгодные для нас..." (Н.К., сельский жи­тель, ведущий интенсивное личное подсобное хозяйство, Ро­стовская обл.).

"Сейчас вот мясо надо сбывать - а куда? На мясокомбинат ~ невыгодно" (К.П., директор совхоза, Новгородская обл.).[21] "Можно ведь и обменять семечку на зерно с тем же "пере­купой" - это будет выгоднее, чем покупать зерно по полной стоимости" (А., работник фермерского хозяйства, Ростовская обл.).

"Пусть и корм дорогой, но все равно птицу выгоднее выра­щивать, чем покупать" (Е., техслужащая в сельской школе, Ростовская обл.).

"Заготовительной конторе райпо продаем мясо живым ве­сом, нам это выгодно, потому что у нас упитанность низкая. Расплачиваются они с нами или деньгами, или продуктами" (А.В., председатель коллективного хозяйства, Новгородская обл.).

"Выгоднее всего работать с картошкой, потому что ее мож­но полностью механизировать" (Д.М., глава крестьянского хо­зяйства, Новгородская обл.).

"Вот у меня сейчас годовалый бык, я не знаю, куда деть его. Поехать сдать на мясокомбинат за 25 рублей килограмм, я считаю, для меня это невыгодно, все равно, что за так мясо отдаю. Если посчитать, сколько кормил я его... так я в убыт­ке" (В.У, шофер краеведческого музея, Рязанская обл.).

"Всегда выбираешь, где дешевле и получше" (Е., фермер, Ростовская обл.).

Как видим, выгоду все наши респонденты уверенно отли­чают от убытка. Но точно ли все они одинаково понимают само содержание понятия о выгоде? Поскольку предметом нашего интереса является экономическая деятельность за пределами официально признанных юридических норм, то уместно по­ставить вопрос, существует ли разница в понимании выгоды и, соответственно, в отношении к теневой экономической дея­тельности у различных категорий сельских жителей.

Для удобства исследования мы разделили всех наших рес­пондентов на три группы - в зависимости от статуса в общей хозяйственной системе.

В одной - руководители крупных коллективных (или госу­дарственных) хозяйств, это люди, которые в прежние времена были бы причислены к знаменитому "председательскому корпусу". Хозяйства, которыми они управляют, юридически не принадлежат им. За свой труд они должны получать установ­ленное вознаграждение, и уровень их личного достатка дол­жен бы зависеть от экономических успехов всего хозяйства в целом. В случае же неуспеха они рискуют потерять место ра­боты. Юридически хозяйство продолжает существовать и после их ухода с должности. Несколько схематизируя положение дел, мы могли бы сказать, что эти люди выступают в качестве на­нятых менеджеров, действующих от имени "хозяина", владельца собственности. Однако на самом деле при нечетких, размы­тых отношениях собственности в бывших колхозах и совхозах руководители хозяйств, выступая от имени коллектива владельцев (или от имени государства), в большинстве случаев являются, по сути, единоличными распорядителями всех ресурсов хозяй­ства1 . На рынок они выходят в качестве крупных собственни­ков и в значительной степени определяют состояние рынка, что позволяет им рассчитывать на поддержку со стороны вла­стных администраций различного уровня, заинтересованных в стабильности экономической ситуации.

На деле личное благосостояние руководителей такого рода далеко не всегда прямо связано с официально объявленным

1 Характерно, что иные руководители рассказывают о своей работе с ин­тонацией, которая не оставляет никакого сомнения насчет стиля хозяйство­вания: "Я тогда 500 гектаров сдал в районный резервный фонд, испугав­шись, что поднимут налог на землю... Я и со своим молокозаводом связался, чтобы живые деньги каждый день были... А сейчас у меня свой магазин в райцентре, выездную торговлю тоже организуем. Летом у меня две машины выезжают, сейчас - одна... Практически я никого не уволил, ушли сами по­тихоньку. Птичницам своим всем дал работу, ведь много лет проработали с ними вместе, некоторым осталось год-два до пенсии, как же я мог их выг­нать? У меня и сейчас работают «лишние» люди, по нынешнему объему про­изводства мне бы хватило 100 человек, но ведь если я кого-то уволю, им некуда здесь пойти. Пускай работают, не на биржу же им идти" (К.П., ди­ректор госптицесовхоза, Новгородская обл.).[23]успехом или неуспехом вверенных им хозяйств. Право распо­ряжаться значительными объемами общественных ресурсов создает возможность теневой приватизации некоторых долж­ностных полномочий, и тогда общественная собственность может быть использована к выгоде частного лица - руководителя. Как увидим в дальнейшем, общественное мнение довольно проч­но связывает личное благосостояние таких руководителей именно с их теневыми возможностями.

В другой группе - фермеры, главы крестьянских хозяйств и прочие сельские жители, чье частное право собственности на производственные ресурсы, вовлеченные ими в хозяйственный оборот, закреплено юридически. Как правило, эти люди име­ют в собственности и арендуют несколько десятков гектаров земли и ведут на свой страх и риск среднее или мелкое товар­ное хозяйство. Эти сельские предприниматели - весьма активные рыночные операторы. Их личное благосостояние целиком и полностью зависит от успеха их производственной деятельно­сти и от выгоды, полученной в результате рыночных обменов. И торгуют они - как на легальных рынках, так и на теневых -только тем, что сами произвели.

В третью группу входит большинство сельских жителей Рос­сии - те, кто не ведет собственного товарного хозяйства, - или наемные работники, или пенсионеры, или люди, занятые в ос­новном производством продуктов питания для собственного домашнего потребления. В качестве рыночных операторов эти люди появляются редко или не появляются совсем. Их благо­состояние - впрочем, всегда весьма невысокое - связано с уровнем заработной платы, величиной трансфертных платежей из бюджета, а также с интенсивностью ведения домашнего хозяйства и ве­личиной его товарной составляющей.

Может возникнуть вопрос, точно ли, что и в этой группе, которая слабо участвует в непосредственной практике рыноч­ных обменов, "рыночное самосознание" проявляется достаточно четко? Материалы, полученные нами в ходе исследования, по­зволяют ответить на этот вопрос положительно. Даже в тех [24] случаях, когда человек по каким-то причинам лишен возмож­ности вести выгодные рыночные операции, он расценивает само это отсутствие возможности как недоступную выгоду (причем не абстактную, а вполне конкретную) и выражает по этому поводу определенное сожаление. Вот характерное суждение сельской жительницы, основной доход которой составляет заработок в совхозе: "Скот не держу. Коров у нас люди вообще мало дер­жат, потому что нечем кормить, негде скотину пасти. Пастби­ща все далеко. Держат больше поросят. Но с ними тоже моро­ки много, а главное - корма дорогие. А вот соседка моя хорошо приспособилась: она хряка держит, так к ней со всей деревни бегают. И с каждого помета она получает поросенка... Или свекровь у меня держит четыре огорода, у них свой трактор. Она всю зиму ездит на рынок продавать картошку. Этим жи­вет. А мне на рынок не на чем ехать, да и смысла нет - сколь­ко там у меня есть на продажу?! Я если и продаю, то только излишки: картошку, лук Продаю здесь же, по соседству - тем, кто не держит хозяйства и работает в городе. В этом году кар­тошка была 120-150 рублей мешок. Продала два мешка. Я, может, и хотела бы расширить подсобное хозяйство, да куда ж мне одной, без мужика... А фермером стать? Да вы что! Все сей­час очень дорого, фермерам не прожить. Помощи от властей никакой нет. Затраты огромные: техника нужна, горючее..." (А., доярка госптицесовхоза, Новгородская обл.). Подобный пере­бор альтернативных вариантов поведения, конечно же, свиде­тельствует о рациональной оценке каждого из них, даже если У человека нет реальных возможностей соответствующим об­разом приспособиться 1.

1 К слову сказать, даже в советские времена, в условиях полного запрета и на частную собственность, и на частную инициативу, подобное "рыноч­ное самосознание" было характерно для сельских жителей. В те времена существенным, если вообще не основным источником дохода крестьянина было личное подсобное хозяйство, которое многие стремились вести имен­но как хозяйство рыночное - соответствующим образом рационально пере бирая варианты поведения (см.: Тимофеев Л.М. Институциональная корруп­ция. Очерки теории. М.: РГГУ, 2000. С. 236-313). Экономическое мышле­ние современного крестьянина отличается лишь значительным увеличением количества возможных вариантов выбора и значительно большей свободой для их реализации.[25] Таковы три группы сельских жителей, взятые в их отноше­нии к правам собственности и к рыночной активности. Мы прекрасно понимаем, что провести четкую границу между каждой из этих групп в некоторых случаях может быть чрезвычайно трудно. Но мы и не ставим перед собой задачу строгой соци­альной типологизации. Например, разница между сельскими предпринимателями и теми, кто не ведет товарного хозяйства, во многих случаях чисто количественная: женщину, продаю­щую два мешка картошки в год, мы предпринимателем счи­тать не будем, а вот ее свекровь, которая держит четыре ого­рода, трактор и всю зиму ездит торговать картошкой, все-таки стоит причислить к предпринимателям. Известно, что в иных случаях в крупных хозяйствах стирается различие между "на­нятым" руководителем-менеджером и собственником: наибо­лее дальновидные и расторопные председатели, скупив паи у своих односельчан, сами становятся владельцами всех колхоз­ных активов - не только де-факто, но и де-юре... В нашем случае дело вообще не в четкости границ. Тут нам важнее лишь на­метить тенденцию в экономическом поведении различных ка­тегорий сельского населения, с тем чтобы найти ответ на ос­новной интересующий нас вопрос: кто, в какой степени и по каким мотивам готов принять участие в теневых экономичес­ких отношениях или, напротив, решительно отвергает такую возможность.

Для того чтобы не потеряться в сложном переплетении ле­гальных и теневых экономических связей, мы схематизирова­ли структуру современного аграрного производства и представили ее в виде системы легальных и теневых рынков: здесь и рын­ки различных производственных факторов (земля, труд, производственные ресурсы и орудия, капитал), и рынки готовой продукции, и рынки административных решений, и даже те­невой рынок социальных гарантий. Таким образом, мы полу­чили возможность понять, каково отношение каждой из инте­ресующих нас групп к теневым экономическим связям и какова степень их собственной вовлеченности в такие связи внутри каждого из рыночных сегментов современного аграрного про­изводства.

Надеемся, что такое взаимное пересечение социально-ста­тусных и экономических характеристик даст возможность мак­симально полно увидеть, как теневые экономические отноше­ния отражаются в сознании современных сельских жителей России.

Легальные и теневые операции с земельной  собственностью

Любая система рыночных отношений хронологически на­чинается с рынка факторов производства. Выгодное приобре­тение таких факторов - первый шаг к получению выгоды в конце всего производственного цикла. Известно, что одним из важнейших факторов является земля, особенно когда речь идет о производстве аграрном. Однако также известно, что свобод­ной купли-продажи земель сельскохозяйственного назначения в России нет: в масштабах страны она запрещена, и пока лишь идут дискуссии о том, стоит ли ее разрешать и в каких фор­мах. Но если нет законного рынка важнейшего производственного фактора - земли, то как сельский житель реализует свои пред­ставления о рыночной выгоде? Как приспосабливается?

Почти все сельские жители, попавшие в поле нашего зре­ния, номинально являются собственниками земли. Однако никто их них землю не покупал. Земельная собственность была по­лучена ими безвозмездно - или из федеральных и региональ­ных фондов, или в результате раздела на паи колхозных и сов­хозных земель. По действующим законам на каждого, кто прежде [27] работал в колхозе или совхозе, приходится земельный пай раз­мером от 2 до 10 гектаров - в зависимости от региональных порядков.

Дальнейшая судьба земельного пая зависит от того, какое хозяйство ведет землевладелец и как он представляет себе свои права. Те, кто принадлежащую им землю самостоятельно не обрабатывают, - например, люди, работающие по найму, или пенсионеры, - часто имеют лишь абстрактно-юридическое представление о своей земельной собственности. "Вот давали нам в ТОО бумажку на землю, - с недоумением рассказывает пенсионер П.Г, всю жизнь проработавший в совхозе (Рязанс­кая обл.). - И теперь кто ж ее знает, где земля эта лежит? Я, когда распределяли, вопрос задал, вот вы дали бумажку, что 9,75 гектаров земли мне полагается. Я спрашиваю: «Я должен знать, где эта моя земля?». Говорят, нет, все не так. А как же тогда, если кооператив этот состоит из наших бумажек, кото­рые нам выдали всем на руки?"

Даже люди, сами работающие в хозяйстве, которое распо­ряжается их земельным паем, говорят о своих правах несколько отстраненно: "В хозяйстве мой земельный пай 2,2 гектара, но мы с него ничего не получаем и никогда не получали", - кон­статирует В., механик сельского ООО (Новгородская обл.). Право собственности, которым его владелец никак не распоряжается и распорядиться не может и которое не приносит ему никако­го дохода, является не столько правом, сколько нереализован­ной декларацией о правах, которая в сознании крестьянина никак не сопрягается с представлением о его частной выгоде. Коо­ператив, "который состоит из бумажек", к делу не приспосо­бишь. В этом случае как не имел крестьянин земли при совет­ской власти, так и не имеет.

Однако ситуация меняется, если хозяйство, которое использует паевые наделы, платит за них. Тот же П.Г., выразив сомнение по поводу идентичности "бумажки" земельным гектарам, все же с удовлетворением отметил, что ТОО, использующее его пай, в виде компенсации разрешает ему накосить для своих [28] нужд определенное количество сена на лугах товарищества. Более успешные хозяйства находят и другие способы расче­тов с пайщиками: "Мой земельный пай в кооперативе 8,5 гек­тара, - рассказывает М., механизатор кооперативного хозяй­ства (Новгородская обл.). - Как акционерам-пайщикам нам кооператив выдает зерно, скот, дрова, доски - на выбор в пре­делах определенной суммы". Характер выплаты за земельный пай различается также и в зависимости от того, что произво­дят в хозяйстве. Например, хозяйства Ростовской области на паи обычно выдают зерно или подсолнечник: "Каждый год мы выдаем 300 килограммов зерна и 100 килограммов подсолнеч­ника на каждый пай" (Ш., председатель сельского АО).

Плата, которую крестьянин получает за "свою" землю, на самом деле не есть плата за конкретный участок, имеющий определенные качественные характеристики, - нет, это скорее плата за ту самую "бумажку" или, иначе говоря, плата за от­каз от своих прав на обособление пая. Цена же такого отказа произвольно определяется руководством того хозяйства, кото­рое на деле распоряжается землей. Эта цена - неважно, в чем она выражена, в кубометрах ли досок, дров или в центнерах зерна - ни в коей мере не является рыночным регулятором отношений между землевладельцем и хозяйством. "Бумажки" у всех одинаковые, и цена им равная. Никакого выбора, ника­кой возможности проявить свои предпочтения у такого земле­владельца нет. Вынужденный к отказу от права обособить и отделить свой участок, крестьянин, по существу, лишается и какой бы то ни было возможности рыночных операций с зем­лей. Никакой рыночный механизм здесь не работает - нет ни продажи, ни хотя бы аренды. Скорее, речь идет о распределе­нии неких социальных компенсаций за отказ от своих прав, -впрочем, как видим, компенсаций весьма произвольных и не всегда обязательных. Крестьянин здесь становится неким "рантье поневоле".

Однако в сделке такого рода крестьянин или, говоря язы­ком контрактного права, физическое лицо - лишь одна сторона. Другая представлена юридическим лицом, коллективным (или государственным) хозяйством. Правовая неопределенность или даже правовая безответственность, очевидная в отноше­ниях между этими двумя субъектами права, может иметь да­леко идущие последствия. При отсутствии рынка земли цена на нее может быть установлена лишь произвольно. Точно ли цена условного ("бумажного") земельного участка нашего со­беседника, рязанского пенсионера П.Г., соответствует праву накосить некоторое количество сена в лугах товарищества? Точно ли зерно, доски и другие товары, выданные новгородцу М. при расчете за его пай, вполне компенсируют те потери, которые он несет, вынужденный обстоятельствами оставить землю в кооперативном хозяйстве, а не распорядиться ею каким-либо иным способом? Там, где нет рыночного механизма, опреде­ленный ответ на эти вопросы дать невозможно.

Короче говоря, хотя владельцы условных паев и являются номинальными пайщиками хозяйства, их права не всегда име­ют хоть какое-то экономическое выражение. В то же время мы знаем, что реально всеми активами хозяйства распоряжается его руководитель. Его права и возможности - вовсе не услов­ность: он знает свою выгоду, поскольку является активным оператором как легальных, так и теневых рынков. Условные, "бумажные" паи бывших колхозников он имеет возможность использовать и как фактор теневого производства (с последу­ющим утаиванием неучтенной продукции, о чем речь пойдет несколько ниже), и как непосредственный товар теневого рынка (например, способствуя выведению земли из сельхозоборота и отведению ее под дачные участки в пригородной зоне, о чем также будет сказано в дальнейшем).

Хотя наши собеседники - из числа тех, кто говорит о своих паях как об условных "бумажках", - не указывают прямо на какие-либо конкретные факты теневых сделок, нарисованная ими картина дает представление о весьма зыбкой правовой основе земельных отношений, а значит, и о широких возможностях совершения любых операций за пределами правового поля. Может [30] быть, ситуация с условными паями бывших колхозников еще не есть сама теневая экономика, но уж точно - ее начальное правовое (вернее, внеправовое, или внелегальное) обеспечение.

Несколько иная экономико-правовая ситуация складывает­ся в том случае, если земельные паи не просто рассчитаны на бумаге, но и физически нарезаны в поле. Уже на самой пер­вой стадии владения таким земельным паем возникает возмож­ность для рыночного торга: земельные участки всегда разли­чаются своим качеством, и решение о том, кому какой участок достанется, обретает соответствующую рыночную стоимость -решение это можно продать и купить.

Официально такие торги могли бы происходить на откры­тых аукционах, но, напомним еще раз, в регионах, где прово­дились наши исследования, купля-продажа земель сельскохо­зяйственного назначения по закону запрещена1. Однако если рыночные торги не проводятся легально, решение о наделе­нии человека тем или иным земельным участком может быть результатом теневой сделки. В этом случае платежным сред­ством не обязательно выступают деньги: силу экономических инструментов могут обрести личные отношения или социальные и прочие предпочтения должностных лиц, принимающих со­ответствующее решение. "У папы очень хорошие отношения с нынешним председателем колхоза, - рассказывает А., сын ростовского фермера, - поэтому проблем обособить землю не было. Землю дали хорошую, плодородную и недалеко от на­шего дома. А вообще тут все зависит от личных отношений с председателем: если ты знакомый или родственник, то можно договориться, чтобы участок был удобный и неистощенный, а если с председателем отношения напряженные или ты - слу-

1 Впервые такие аукционы были проведены в 1998 году в Саратовской области. Подробнее см.: Штейнберг И.Е., Бахтурина Л.В. Первые аукцио­ны земли сельскохозяйственного назначения в постсоветской России // Кре-стьяноведение. Теория. История. Современность: Ученые записки / Под ред. в Данилова и Т. Шанина. М., 1999. [31] чайный в поселке человек, то могут дать и «овраги», и отда­ленные участки"1 .

Если решение о том, кому какой участок нарезать, стано­вится товаром теневого рынка, то и должностное лицо, при­нимающее решение о судьбе земли, также может сделаться оператором этого рынка и распоряжаться землей к собствен­ной выгоде. Сельские жители если и не упоминают о конкрет­ных сделках такого рода (что налагало бы на респондента оп­ределенную ответственность), то, по крайней мере, сообщают, "о чем все говорят": "Председатель у нас новый, не местный, он не следит ни за сохранностью полей, ни за урожайностью. Только землей распоряжается: кому в аренду, кому под огоро­ды. Себя, конечно, не забывает: дом построил себе за два года, машину поменял, а в колхозе люди получают 84 рубля в ме­сяц" (Е., техслужащая в сельской школе, Ростовская обл.).

Земля остается товаром и после того, как конкретный зе­мельный участок нашел своего законного владельца. Так или иначе, получив во владение землю, человек может использо­вать ее самостоятельно - обрабатывать или залужить под се­нокосы, как это делают в Новгородской и Рязанской областях2, а может и вынести свои права собственности на рынок для продажи. Даже если по действующему закону продать землю сельскохозяйственного назначения нельзя, ее можно сдать в аренду, то есть "продать" на определенный срок - арендный

1 Во что обходится земля "случайному" в поселке человеку, мы можем судить по свидетельству горожанина, ростовчанина В.Ю.: "Моему родственнику, городскому жителю и человеку небедному, необходимо было не так давно организовать фермерское хозяйство... Он проплатил долларами директору совхоза за аренду выгодной неистощенной земли и этому же директору - за использование техники для сельхозработ. Да еще и поделился тридцатью процентами урожая с этим же директором".

2 "За два года восемь человек забрали свои земельные паи, в основном ради сенокосов" (Т.Ф., председатель ООО, Новгородская обл.).[32] рынок разрешен и действует повсюду. Совершенно официаль­но заключаются соответствующие договоры между арендато­ром и арендодателем. Например, в Ростовской области, где земельный пай весьма часто представляет собой конкретный участок, хорошо известна и цена земель различного качества, и другие условия такого рода арендных сделок. "Перераспре­деление земли у нас происходит постоянно, - рассказывает уже знакомый нам А., сын ростовского фермера, - кто-то порабо­тает на земле год, а потом возвращает арендованную землю владельцу, и тот «носится» с этой землей и пристраивает ее то к фермеру, то в колхоз".

Сдать землю в аренду - по крайней мере в Ростовской об­ласти - оказывается не так-то просто. Бремя поиска выгодно­го партнера ложится здесь на владельца земельного пая - на продавца: "Пай вообще все стараются куда-то сплавить... Люди свои паи стараются «впихнуть», просят руководителей: возьмите, возьмите пай. А те неохотно берут, либо занижают натуропла­ту", - делится своими наблюдениями Ф.Г., ростовский пенси­онер. Его дополняет земляк А.: "Обычно к фермеру или арен­датору сами люди подходят осенью и предлагают свои паи. Фермер смотрит, где находится пай, кто его раньше обрабаты­вал, что на нем сажали, но и на человека тоже. Вообще быва­ет, что и выгодный пай предлагают, но отношения фермера с этим человеком плохие, и фермер ему отказывает..."

Если определить такую ситуацию в терминах экономичес­кой теории, то следует говорить о "монополии покупателя" на арендном рынке земли - о монопсонии. При монопсонии, как известно, покупатель устанавливает цену и определяет прочие Условия сделки. На арендном рынке земельных участков (по крайней мере, в Ростовской области, где нами проводились исследования) именно так и происходит: "Пока был прежний председатель артели, то по договору нам за паи все давали, Как и положено: корма, зерно. Но как только нового председа­теля выбрали, то договора эти не выполняются. Говорит, что неурожай. Так они сейчас выдают продукции не просто меньше, а в три раза меньше. При старом председателе давали тонну зерна, в 1997 году - 250 килограммов, в 1998 - 300 килограм­мов, в этом году обещают полтонны зерна. И поделать с этим ничего нельзя. Все пайщики принимают это как оно есть" (Л.П., домохозяйка, Ростовская обл.).

Ситуация монопсонии создает возможности не только для назначения произвольной цены, но и для прямого обмана: "Че­ловеку, который сдает свой пай на обработку, выдается про­цент от урожая. У нас, например, он получает примерно от двух до пяти тонн подсолнечника. Выдают еще масло пост­ное, но это по желанию самого человека. А люди уже сами продают эту семечку или масло и на выручку покупают зерно для себя и своего хозяйства. Бывают такие арендаторы (в об­щем-то их большинство), которые «кидают» своих пайщиков, то есть в конце сезона начинают говорить, что урожай с его участка плохой и поэтому человеку мало достается. Мы тоже, честно говоря, так делаем, но не со всеми людьми, а с алка­шами и тому подобными" (А., Ростовская обл.).

Монопсония в арендных отношениях придает им характер дикого рынка, где права собственности и контрактные обяза­тельства оказываются определены весьма приблизительно, осо­бенно обязательства арендатора. Это позволяет производите­лю утаить часть урожая - и не только от арендодателя, но и вообще от учета, в том числе и от фискального. Само собой разумеется, что наличие неучтенной продукции создает мощ­ный стимул для развития нелегальных рынков, где она только и может быть реализована. (Заметим, однако, что проблема нелегального производства, неучтенной продукции и нелегальных рынков сбыта здесь интересует нас лишь в той степени, в ка­кой она связана с практикой расчетов арендатора с арендода­телем. Более подробно эта проблема будет затронута тогда, когда очередь дойдет до рассмотрения фискальных отношений и те­невых рынков сбыта.)

Рынок аренды земельных участков - так, как он явлен в свидетельствах наших респондентов, - несмотря на его формально-контрактное обеспечение, на самом деле целиком и полностью находится вне правового поля. Это теневой рынок, но не потому, что здесь нарушается закон, а потому, что вооб­ще нет такого закона, который эффективно регулировал бы отношения между арендатором и арендодателем, - здесь все держится на праве обычая. Иначе говоря, перед нами опять картина отношений внелегальных.

В то же время при отсутствии права на свободную куплю-продажу земельных участков практический интерес обладате­лей паев к рынку земли исчерпывается арендными отношени­ями. Ни владельцы отдельных паевых участков, ни те фермеры, которые берут эти участки в аренду, ни фермеры, обходящие­ся без привлечения чужой земли, - никто из этих категорий сельских жителей не представляет себе каких бы то ни было иных операций с земельной собственностью.

Однако это не значит, что земельного рынка вообще не су­ществует. Наши респонденты прямо указывают на возможность перехода прав собственности на значительные земельные мас­сивы от одного владельца к другому: "...Раньше в совхозе было 2500 гектаров пашни, 7000 - с сельхозугодьями. Теперь оста­лось не больше 1400 гектаров. Я тогда 500 гектаров сдал в районный резервный фонд, испугавшись, что поднимут налог на землю. Почитай, треть совхоза «сбачил». Там теперь дачи, крестьянское хозяйство есть одно - подполковник ведет", -рассказывает К.П., директор госптицесовхоза в Новгородской области. В данном случае у нас нет оснований считать, что имела место теневая рыночная сделка и что респондент "сба­чил" 500 гектаров совхозной земли потому, что ему хорошо заплатили. Однако речь идет о достаточно произвольном, во­левом решении одного человека (руководителя хозяйства), и мотивы такого решения могут быть любые, в том числе и стрем­ление к частной выгоде, которая здесь возможна только в слу­чае, если смена владельца земли, внешне сохраняя форму ад­министративного решения, на деле происходит в результате теневой сделки купли-продажи.

[35]

Вообще интервью, которыми мы располагаем, дают осно­вание предположить, что предметом теневых рыночных сде­лок могут быть не только большие или меньшие участки зем­ли, но и права на всю целиком производственную инфраструктуру тех или иных хозяйств, имеющих в своем распоряжении сот­ни гектаров земли. Поскольку же мы знаем, что судьба любо­го хозяйства не может быть определена без участия админис­тративной власти - хотя бы районного уровня, - то надо думать, что операции такого рода могут происходить в рамках тенево­го рынка административных решений1.

Наши предположения о связи земельного рынка с рынком административным (а значит, и с коррупцией) находят свое подтверждение в рассказе Т.Ф., женщины-председателя сельс­кого ООО в Новгородской области: "Один с большими день­гами уже хотел нас купить. Наш капитал - семь миллионов. Он имеет автомобильный бизнес в Новгороде и за границей, торгует автомобилями из-за границы. Здесь у него дача. Он пришел в районную администрацию, навел справки о том, ка­кая есть собственность, земля, кому это все принадлежит. К нам приехал начальник управления сельского хозяйства, ска­зал, что такой-то хочет с вами работать, готов вам дать день­ги... У меня такое впечатление, что они начали с подкупа ме­стной администрации. А надо сказать, что наш прежний руководитель конфликтовал с управлением и с районной ад­министрацией, они хотели его убрать. Может, еще и поэтому пошли навстречу покупателям". Внимание сторонних покупа­телей к своему хозяйству Т.Ф. объясняет не столько намере­ниями вести серьезное аграрное производство, сколько инте-

1Заметим еще раз, что рынок административных решений не может не быть теневым рынком: любое административное решение номинально явля­ется общественным достоянием и, следовательно, не может быть куплено или продано с целью извлечения частной выгоды. Акт купли-продажи тако­го рода может состояться только вне закона, то есть в сфере теневых эконо­мических отношений. [36]сами иного свойства: "У нас здесь прекрасное дачное мес­то рядом усадьба Рахманинова. На берегу Волхова. До Нов­города всего 46 километров. В стороне от трассы. Может, по­этому на нашу землю такой спрос. Потом, мы здесь вдалеке от глаз, от налоговой инспекции". Сделка не состоялась. Она была блокирована стараниями местного населения и, надо по­лагать, не без влияния самой Т.Ф., которая, к слову, тут же со­гласилась занять должность председателя (хотя до этого от таких предложений в течение нескольких лет отказывалась). Похо­же, и она сама, и работники хозяйства попросту испугались, что останутся и без земли, и без работы. (Технически это было проделано достаточно просто: когда собрание пайщиков ООО в присутствии представителей районной власти должно было одобрить сделку, оказалось, что нет кворума.)

У нас нет прямых свидетельств о состоявшихся теневых сделках по поводу значительных земельных площадей или це­лых хозяйств, да, видимо, если такие свидетельства и можно получить, то лишь в ходе уголовного расследования, а не со­циологического исследования. Однако в общественном мнении регистрируется не только принципиальная возможность, но и высокая степень вероятности, что такая возможность реали­зована в том или ином конкретном случае. Именно такого рода представления мы находим в интервью ростовского пенсионе­ра Ф.Г.: "Есть МТС, которая недавно образовалась. Если пря­мо говорить, то МТС - эта коммерческая структура - не наша. Ее купили москвичи или из Ростова кто-то. Цель у их руко­водства одна - забрать всю прежнюю от винсовхоза и колхоза собственность бесплатно себе. А главное - землю. Глава ад­министрации района - участник этой коммерческой фирмы... Сейчас у МТС от прежних виноградников осталась одна треть или одна четверть. Сад на 60% сохранился. К ним новая тех­ника поступила в этом году. И землю прирезают от соседей по необходимости. У них есть полеводческая и садоводческая бригада. МТС создали по образу тех, которые появились в Ставрополье. По идее, эти МТС должны по договорам с колхозами обрабатывать земли. Но у колхозов сейчас средств нет, чтобы оплачивать такие услуги... И МТС эта работает на себя, производит и продает как частная фирма на паях с муници­пальной властью или с ее представителями. Кто там у них главный и сколько у него собственности, остается догадываться".

Еще более определенные указания на теневой характер опе­раций с крупными земельными владениями мы можем почер­пнуть из рассказа женщины-председателя сельского ЗАО из Новгородской области: "Мы реорганизовались из совхоза в АОЗТ (акционерное общество закрытого типа) в 1992 году. Земель­ный пай был определен по хозяйству в 4,8 гектара. Возглавил АОЗТ бывший директор совхоза. Он за шесть лет довел его до грани банкротства, еще бы немного, и у нас все отобрали бы за долги. Тогда он предпринял такой хитрый ход: АОЗТ разде­лилось на две части - его «закрытое акционерное общество» (они занимаются лесом) и мы... Но земля-то уже не наша. Землю мы берем в аренду у того АОЗТ и у еще одного АО. Это АО -московская организация. Они как-то нашего генерального ди­ректора обработали, и он им эту землю передал. Операция проведена так: они несколько лет назад внесли взнос 200 мил­лионов рублей, на эти деньги АОЗТ купило трактора, другую технику. Но прибыли хозяйство не давало, и эти инвесторы стали требовать назад свои деньги. А где же их взять? Они потребо­вали землю, и при разделе в 1998 году землю отдали этому АО, а скот нам. А до этого, еще раньше, людей обманом убе­дили отдать земельные паи в уставной капитал АОЗТ. Нам было сказано принести на собрание свои бумаги на землю. Пришли с бумагами, там уже столы накрыты, колбаса, чай. Гендирек­тор хотел показать, что он о людях заботится. Сначала мы под его диктовку написали заявления о том, что передаем землю в уставной капитал на три года в пользование. Людей запугали. что будет большой налог на землю, что мы не сможем ее об­рабатывать. В устав по требованию общего собрания был вне­сен пункт о том, что в случае, если кто-то из работников захочет выйти, то свой пай он получит. Но потом в договор, который мы получили, этот пункт не был включен. За землю нам были добавлены акции к имущественным паям, но это же все только на бумаге! Получить это имущество или деньги невоз­можно. У работающих здесь земельных паев не осталось. Мос­ковское же АО приобрело землю для того, чтобы потом, когда здесь начнут строить скоростную трассу, получить большую компенсацию. Нашим всем хозяйствам районной администра­цией предоставлена льгота по земельному налогу, а мы пла­тим этому АО самостоятельно арендную плату в размере зе­мельного налога. Как теперь это все вернуть назад, непонятно". Мы не беремся анализировать этот рассказ с правовой точ­ки зрения, однако нам важно, что респондент расценивает землю как товар теневого рынка, ценность которого особенно возра­стает, если появляется возможность вывести его из сельскохо­зяйственного оборота. Очевидно, что возможность и характер теневых рыночных операций с землей меняются в зависимос­ти от того, на каком социальном уровне происходит сделка. И сам предмет сделки может сильно варьироваться - от реше­ния о выборе лучшего участка при административном распре­делении паев и до решения о судьбе сотен гектаров земли, находящейся в ведении того или иного хозяйства. Однако при всех различиях физических предметов сделки ее принципиальная суть одна: покупается и продается именно решение админист­ративной власти, которая при недостаточно четко обозначен­ных правах частной собственности становится их фактичес­ким распорядителем и имеет достаточно возможностей увести их в теневую сферу.

Заключая этот обзор свидетельств наших респондентов о теневых и легальных рынках земли сельскохозяйственного назначения, мы можем сделать вывод, что нынешняя ситуация с правом собственности на землю, способствуя возникновению аДМинистративных и иных теневых рынков, эксплуатирует, °нсервирует и одновременно модифицирует некий внелегальный [39] тип мышления и поведения и тем самым воспроизводит в сфере общественного сознания или даже создает заново основу для теневых экономических отношений.

Сбыт. Налоги. Неучтенная наличность

Основные средства к существованию большинству сельских жителей дает произведенная ими продукция. Доход от ее реа­лизации позволяет также заплатить налоги. Крестьянин полу­чает тем большую прибыль, чем выгоднее удастся ему про­дать то, что он произвел, и чем меньшую сумму налогов ему придется заплатить. Возможность же сократить налоги или вовсе уйти от них зависит от того, насколько избранные пути реали­зации продукции подконтрольны органам фиска или, более конкретно, насколько ими контролируются соответствующие денежные потоки. Таким образом, три проблемы оказываются тесно переплетены между собой: сбыт, хождение неучтенной наличности и уклонение от уплаты налогов. Эти три пробле­мы, пожалуй, имеет смысл рассматривать одновременно.

Практически любой сельский житель является участником рыночных операций. Даже одинокая пенсионерка, обрабаты­вающая крошечный приусадебный огород, при хорошем уро­жае получает больше, чем ей необходимо для личного потреб­ления, и этот излишек выносит на рынок1 . Удивительная крестьянская способность так рассчитать свои трудовые уси­лия, чтобы не только себя обеспечить продуктами, но еще и обязательно оставить на продажу, давно отмечена исследова­телями, изучавшими русскую деревню2 . Память о том, как приусадебное хозяйство кормило крестьянина в недавнем про-

1 О рынке говорим в данном случае как об экономическом институте, а не как о торговой площади.

2 См., например: Тимофеев Л.М. Черный рынок как политическая систе­ма. Публицистическое исследование. Москва; Вильнюс, 1992. С. 21-29. [40] шлом, еще жива в сознании современных сельских жителей: "В советские времена мы коров не держали. Работали в кол­хозе и так же, как и сейчас, занимались овощами. Свои овощи сдавали или в свой же колхоз, либо муж меня до работы «выб­расывал» на рынок, и я успевала продать овощи. Тогда я в бух­галтерии колхоза работала, потом чувствую, что не успеваю ни работать в конторе, ни овощами заниматься, так я уборщи­цей устроилась. До уборки помещений я успевала на рынок съездить и продать кое-что. И в город Шахты (80 километров от хутора), и в Константиновск (20 километров), и в станицу Николаевскую (55 километров) раньше ездили овощи прода­вать. Вот в три утра поднимаемся, и муж меня везет на рынок. Так заработанных за сезон денег нам хватало на целый год, да еще и оставалось" (Л.П., домохозяйка, Ростовская обл.).

Современный сельский житель сохранил и укрепил тради­цию вести личное подсобное хозяйство как товарную микро­ферму - тем более, что теперь сняты ограничения на размеры обрабатываемых в подсобном хозяйстве площадей, на количе­ство скота и, что особенно важно, на сам образ жизни (напом­ним, что теперь, чтобы иметь право вести подсобное хозяй­ство, не обязательно где-то официально числиться на работе, как это было при коммунистическом режиме). Более того, в наши дни иные крестьяне не просто живут тем, что продают продукцию своего подсобного хозяйства, но склонны подвес­ти под этот образ жизни определенную хозяйственную фило­софию, как это делает, например, Н.К., сельский житель из Ростовской обл.: «Я вообще смотрел по сторонам и видел, что на хуторе можно, и не работая в колхозе, прожить нормаль­но»1.  В подсобном хозяйстве ведь у меня две коровы, четыре

1 Словом "колхоз" наш респондент по старой памяти называет любое крупное коллективное хозяйство, как бы оно теперь ни называлось, унасле­довавшее от бывшего колхоза (или совхоза) землю и собственность. Не вдаваясь в юридические частности, и мы время от времени будем обозначать крупные коллективные хозяйства по их родовому признаку - именно как колхозы.

[41] поросенка, утки... Участок с огородом 18 соток. На огороде помидоры выращиваем - в этом году очень хорошо уродились, также «синенькие» (баклажаны), кабачки. Виноград есть, яб­лони, сливы. У родителей участки есть, они их тоже обраба­тывают, получают урожай. Так я все лето в разъездах. Свои помидоры-баклажаны гружу на прицеп - и вперед! Подсобное хозяйство для меня и основная, и дополнительная, и всякая другая работа одновременно".

Хозяйственная философия, которую исповедует Н.К., соро­катрехлетний здоровый и работящий мужчина, отец двоих де­тей, видимо, вполне соответствует его характеру и подсказана всем опытом его жизни. Познакомимся с этим человеком по­ближе и попробуем понять мотивы его экономического пове­дения. По своей основной специальности Н.К. - механик су­дов типа "река - море". Окончил Ростовское речное училище. 12 лет ходил в плавания по стране и за рубежом. После реор­ганизации Волго-Донского речного пароходства ушел из плав­состава и вернулся в родные места. Несколько лет проработал в колхозе механизатором. Когда колхоз стал разваливаться, проявил инициативу и совместно с родственниками и знакомыми ме­ханизаторами основал СХА (сельскохозяйственную артель). Проработав в СХА несколько лет, ушел и вдвоем с женой за­нялся исключительно ведением подсобного хозяйства. Со своей продукцией выезжает на личном автомобиле торговать в дру­гие регионы России - вплоть до Санкт- Петербурга.

Н.К. - человек активный, деятельный. Он четко оценивает любую ситуацию с точки зрения выгоды для себя и своей се­мьи. Именно расчет выгоды и заставил его уйти из артели: "Мне к тому времени и самому надоело с этими проблемами возиться. Налоги платить - надо законы знать; потом прибыльность упала зерновых". Уходя из СХА, он оставил там свой земельный пай, за пользование которым получает определенное количество фуражного зерна, что служит существенным подспорьем в под­собном хозяйстве.

[42]Мы так подробно говорим о личности Н.К., потому что он является своего рода идеологом теневых экономических отно­шений. Пройдя через многие профессии и статусы, он в конце концов пришел к тому, что организовал частное микропредп­риятие по интенсивному выращиванию и сбыту овощей (о пред­приятии можно говорить тем с большим основанием, что Н.К. продает не только свои овощи, но берет на продажу продук­цию родственников и соседей - за умеренные комиссионные). Как формальная хозяйственная единица предприятие Н.К. нигде не зарегистрировано. Как предприниматель он ни перед кем не отчитывается. Его деловая активность не то чтобы наруша­ет действующие законы, но попросту в них не вписывается. В частности, к нему не имеет отношения обязанность платить налоги - хотя бы те, что взимаются с физических лиц. И дело не только в том, что он сам не торопится заявить в налоговую инспекцию о своих предпринимательских доходах, но также и в том, что и налоговые органы не обращают на него внима­ния: для них он не предприниматель, но человек, ведущий свое личное подсобное хозяйство, а оно по закону налогом не об­лагается, - принято считать, что вся его продукция идет на личное потребление крестьянской семьи1 .

Опыт предпринимателя Н.К. и других сельских жителей, ведущих активное микрофермерское хозяйство на основе при-

1 Вот как Н.К. говорит о налогах, которые ему приходится платить: "Смотрите сами, со своего личного хозяйства я плачу налог на землю. Вот на корову ввели налог - по пять рублей. Хотя нет, это не налог, это за газ. Я вам пояс­ню. Вы видели - у нас на хуторе почти у всех проведен природный газ. Мы с человека платим три шестьдесят в месяц за пользование газом. А местные власти придумали, чтобы мы пять рублей за корову платили. Так мы что ей, оврщи варим? А со свиней - по два пятьдесят в месяц. Ну свиньям, может, и подогреваем воду. А корова-то этого газа и не видит. Я так думаю, что чаши коровы на президентские выборы работают. За год наши две телки 120 рублей внесут. Дорожный налог плачу. За пастбище налог, хотя этих пастбищ У нас и нет. Еще платим за содержание коров в стаде, но это уже не налог, а дело  добровольное".

[43]усадебного огорода, указывает на ту "серую нишу" в право­применительной практике, в которой теневая экономическая деятельность получила особенно широкий размах. Наш пред­приниматель чувствует себя здесь тем более уверенно, что он не один: "Этим занимаются почти все здоровые мужики, у ко­торых машина есть и которые в дороге не «бухают», - утвер­ждает он. - Полхутора ездят с продуктами". Крестьяне отлич­но понимают сложившуюся правовую практику и чувствуют себя в этой экономической тени вполне безопасно: "Я хоть сейчас на пенсии, на огороде вкалываю с утра до вечера; потом про­даю на рынке свои продукты, - рассказывает шестидесяти­двухлетний Ф.Г. (Ростовская обл.). - Приусадебный участок вместе с огородом у меня 22 сотки. Мне этой земли достаточ­но. На огороде я выращиваю картофель. Овощи мы в основ­ном продаем... Налог я плачу, кажется, только один, за землю. А то, что я на рынке продаю, это же налогом не облагается, такого закона нет. Я продаю свои излишки, это мое личное. Растению ведь не прикажешь, чтобы оно принесло плодов только мне на пропитание. Цель моего хозяйства - прокормить себя. Если что и остается, то продаю"1 .

От одного географического района к другому, от одной ад­министративной области к другой меняется номенклатура то­варов, но не практика продажи продуктов, произведенных в личном подсобном хозяйстве. Эта практика всюду приносит продавцу чистый доход, не облагаемый никакими формальны­ми налогами: "Я вожу в Новгород на центральный рынок тво­рог и сметану, это гораздо выгоднее, чем натуральным моло­ком торговать. Молока продаю всего литров двенадцать, есть уже постоянные покупатели, которые каждую неделю у меня

1 Интервьюер, непосредственно беседовавший с Ф.Г., вынужден был от­метить, что тот несколько лукавит: товарное хозяйство поставлено у него на широкую ногу, и это дает ему возможность помогать сыну и внуку день­гами и сельхозпродукцией, да и сам Ф.Г. с женой живут в достатке, не со­поставимом с размером пенсии.

[44] забирают. Им же по предварительной договоренности привожу понемногу картошки и овощей, но это мелочь, главный источ­ник дохода - молочные продукты" (В., сельский механик, Нов­городская обл.).

Такими же путями - полностью вне контроля администра­тивных и фискальных органов - могут быть проданы не толь­ко произведенные в личном подсобном хозяйстве овощи или молоко, но и значительная часть продукции фермерских хо­зяйств. Здесь счет идет уже не на сотни килограммов, но на десятки и даже сотни тонн: "Мы занимаемся в основном рас­тениеводством. Выращиваем зерновые, подсолнечники, немного бахчи для себя. Для личного потребления оставляем не боль­ше 10%, остальное - на продажу. Проблем с реализацией сей­час нет ни у кого. К посредникам не обращаемся, рынок у нас рядом. Селяне знают, что у нас есть. Уже сейчас спрашивают, есть ли у нас зерновые, хотя их еще нет. Мы можем сами про­давать, зачем нам кто-то. Бывает, если нужна, например, че­ловеку тонна, мы ему на дом сами привозим, лишнюю плату за это не берем. Можем и подешевле продать, когда срочно наличные средства нужны... Иногда только семечки отвозим на маслоцеха, - и там все официально оформляется. Но там, конечно, они себе берут хорошо - 20-30%" (Е.М., женщина-фермер, Ростовская обл.).

Когда речь заходит о способах сбыта продукции, выгодных для фермерского хозяйства, оказывается, что географические и административные различия и здесь несущественны, и Ря­занская или Новгородская области мало чем отличаются от Ростовской: "Торгуем мы частным порядком. Картошку и ка­пусту продаем населению прямо здесь, в райцентре, иногда сдаем и в организации. Легче оптом свезти машину, чем понемногу распродавать. Возили в Малую Вишеру в школы по три пять­десят за килограмм, хотя расплачиваются бюджетники плохо, с опозданием. Ездил сам в Крестцы, продавал семенной кар­тофель по 25 рублей ведро. Раннюю капусту на рынке продавали. Работать можно только на овощном рынке, на молоке

[45] и мясе фермеру невыгодно сидеть. Раннюю картошку продаем на трассе - это самый выгодный рынок. Ежедневные деньги, к тому же, конечно, неучтенные. Молока немножко продаем только летом, тоже на дороге, проезжающим" (Б.К., член кре­стьянского хозяйства, Новгородская обл.).

Технически реализация продукции фермерского хозяйства за наличные "из рук в руки" никаких трудностей не представ­ляет: если есть покупатель, можно хоть и на дом привезти ему товар. Никакого криминала в такой операции не видят ни про­давец, ни покупатель. Да и вообще необъятный рынок неуч­тенной сельскохозяйственной продукции никак не назовешь рынком нелегальным. В современной российской рыночной экономике нет и не может быть никаких юридических запре­тов на то, чтобы крестьянин - будь то фермер или работник иного формального статуса - продал продукт своего труда там, где считает это необходимым. Однако закон требует от ферме­ра - поскольку тот ведет производительное товарное хозяйство и получает прибыль, - чтобы сделки с его участием были так или иначе зарегистрированы и чтобы были уплачены все на­логи. На деле же требование это оказывается пустой формаль­ностью. Как отличить, например, помидоры, выращенные на фермерском поле с целью их последующей реализации и из­влечения прибыли, от помидоров, выращенных тем же ферме­ром в своем подсобном хозяйстве с целью личного потребле­ния? "Товарные" помидоры должны облагаться налогом, "огородные" же - нет. Крестьянин прекрасно ориентируется в тайнах этой правовой ситуации: "Секрет простой: у нас наря­ду с крестьянским хозяйством есть и личное подсобное: 50 соток, корова, - с него налоги не платим. Тут, конечно, есть кое-ка­кие возможности для маневра. Кто там разберет, что мы про­извели в подсобном хозяйстве, а что - в крестьянском? Проще всего просто продукцию не показывать", - объясняет уже зна­комый нам Б.К.

Внешний, государственный контроль за количеством про­дукции, произведенной фермерским или крестьянским (товарным)

[46] хозяйством в каждом поле, оказывается делом технически весьма сложным и ведется, кажется, не слишком строго. По крайней мере, никто их наших респондентов-фермеров не указал на такой контроль как на непреодолимое препятствие для сокрытия про­изведенной продукции и сбыта ее на теневых рынках. Более того, даже если о таком контроле и вспоминают, то тут же ука­зывают и на способы его нейтрализации. Послушаем уже хо­рошо знакомого нам прекрасно информированного фермерс­кого сына А.: "Из налогов наше хозяйство платит налог на землю, потом какие-то районные налоги. И все. Мне кажется, что больше мы вообще никаких налогов не платим. Расплачиваемся со всеми наличными, зарплаты-то у нас нет - есть семейный доход. Может, после продаж семечки папа что-то и платит, но скорее догова­ривается с кем-нибудь из начальства, чтобы ничего не платить. Можно пару машин вывезти для того, кто эти налоги считает, и все будет тихо".

Сокрытие урожая практикуется не только в фермерских, но и в крупных коллективных хозяйствах. Тот же А. рассказыва­ет о том, как это происходит: "Иногда приезжает комиссия из сельхозуправления района и проверяет, сколько засеяно реально на колхозных полях. Потому что в «статистику» (ЦСУ района) дают одни цифры, а реально все по-другому обстоит. Я, на­пример, был свидетелем одного случая. Колхоз должен был оставить под пар несколько гектаров пашни. По бумагам все так и было, но проезжал кто-то из района мимо полей и увидел, что они засеяны. Этот начальник мог, конечно, сообщить куда надо, и на колхоз бы штрафы наложили. Но все же пони­мают, что эти суммы просто уйдут из района и все останутся в проигрыше - и председатель, и начальник, который, есте­ственно, поссорится с председателем. В общем, этот начальник нашел главного агронома колхоза и сказал ему: «Я на это закрою глаза, но когда будет уборка на этом участке, то приедут две машины и ты отсыпь в них зерна». Так оно и было: машины приехали, и агроном лично проследил, чтобы из бункера комбайна, который работал на этом поле, отсыпали зер-

[47] на. Несколько раз отсыпали, так как в бункере - примерно 800 килограммов... И еще. Если какая комиссия и приедет в кол­хоз, о ее приезде знают уже за десять дней и готовятся: водка закупается, шашлыки и пр.".

Логика теневых отношений такова, что нелегально произ­веденный товар может быть реализован только на неконтро­лируемых государством, то есть теневых, рынках и за него может быть получена только неучтенная наличность. Основными опе­раторами всеобъемлющего теневого рынка сельскохозяйственной продукции являются перекупщики. Перекупщик в понимании наших собеседников - это некая безличная функция, с помо­щью которой можно реализовать свой товар за наличные деньги. У перекупщиков, - у этих "теневых купцов", - как правило, лишь две характеристики: постоянство их появления и уровень цены, которую они предлагают за товар. Перекупщик - фигу­ра желанная, его услуги удобны сельскому жителю: "В прин­ципе, мы бы не хотели иметь дело с рынком. Это расходы на бензин, и за место надо платить, и времени жалко. Лучше было бы, если бы можно было сдавать оптом заготовителям", - объяс­няет В., механик ООО из Новгородской области.

Разницу между операциями с посредником зарегистрированным и незарегистрированным хорошо объясняет Т.Ф., председатель того же ООО: "Основной источник дохода нашего хозяйства -молоко. На ближайший новгородский молокозавод «Лактис» мы его не сдаем, потому что нас не устраивают их условия. Чтобы с ними работать, надо это делать постоянно. У нас мо­локо идет первым сортом, но жирность не дотягивает. А мы продаем предпринимателю Ж., у которого в городе пять или шесть ларьков с разливным молоком. Летом он у нас весь объем не выбирает, тогда возим и на «Лактис». Ж. чем хорош - он деньги отдает сразу, а может даже и вперед дать. Берет у нас по пять пятьдесят. Это наша единственная ежедневная выруч­ка. Мясо продаем в основном частникам. Есть постоянные покупатели-перекупщики, у которых свои места на рынке. Свя­зываемся с ними по телефону, когда есть мясо, они приезжа-

[48] ют и забирают. Эта продукция из-под налогов уходит. А моло­ко - нет, потому что тот предприниматель зарегистрирован".

Впрочем, сам факт, что продукция продается официально зарегистрированному покупателю или даже вообще сдается по каналам государственной системы заготовок, еще не значит, что крестьянин гарантирован от участия в теневых операци­ях. Красноречивый рассказ ростовского фермера Е. о его мы­тарствах при сдаче зерна на элеватор показывает механизм такого рода операций: "С этим элеватором сплошные проблемы были и в прошлые годы. Они при приемке зерна до 50% сельхоз­продукции бракуют. Например, в прошлом году кошу я под­солнечник, но дожди мешали. Время под зарез - скоро снег. Сдаю на элеватор в три часа дня машину семечки. А они на элеваторе начали крутить-вертеть: «У тебя семечка влажная, сора много. Но мы тебя знаем, ты трудишься, так и быть, при­мем». Но при приемке в итоге «срезали» очень много (занизи­ли тоннаж). А в тот же день до 12 ночи я накосил еще машину семечки и загнал ее в ангар. Она стояла десять дней в ангаре, потому что были у меня дела, и я не мог сдать ее на элеватор. Я уже думал, что эта семечка прорастет. Привожу в итоге ее на элеватор, а они мне говорят: «Вот эта семечка что надо, сухая; не то что в прошлый раз». Я чуть не упал, та же семеч­ка - но отношение другое. То ли они протрезвели не вовремя, то ли у них стратегия такая... К ним приедешь на элеватор -сидят, плачутся в лаборатории, что зарплата маленькая, что дети подрастают. Но такие домики они себе построили за один се­зон, которые мне и не снились. Естественно, им «отстегива­ешь», чтобы приняли побольше".

Возможностей получить неучтенный доход в наличных деньгах У фермера, конечно, больше, чем у руководителя крупного кол­лективного хозяйства: фермер от административного контро­ля практически совсем независим. И "теневые купцы" широко пользуются этой неподконтрольностью фермерских рынков сбыта. °т же Е., помытарившийся на элеваторе, рассказывает: "Пе-Рекупщиков много. В прошлом году около соседнего совхоза

[49] их машин штук пятьдесят стояло. Трудно было тогда зерно пристроить, а эти ребята за границу все вывозили. Это рос­товские ребята из фирм. Они в этом году уже семечку закупа­ли и на баржи в Турцию потом грузили. Я видел у них деньги -хрустят, только что из банка. По полмиллиона, по миллиону рублей сразу отдают за сельхозпродукцию в хозяйствах на ме­сте... Все-таки они помогают. В прошлом году пшеницу вооб­ще некому было сдать. За 320 рублей тонну сдать - за счастье считали. Это в этом году она «подпрыгнула» в цене. А тогда очень дешево. Эти ребята только и решали проблемы. Я тоже бегал, пытался пристроить свою продукцию. Но сколько там у меня тонн - десять-двадцать, мне легче их сдать. А в хозяй­ствах большие объемы и хранить негде... Эти ребята-перекупщики вот уже три года приезжают к нам в станицу и каждый год на новых «джипах»".

Операцию по продаже неучтенной продукции нигде не за­регистрированному покупателю за неучтенные наличные деньги следует рассматривать не как конечный акт получения дохода и извлечения прибыли, но лишь как начальный шаг при вхож­дении предпринимателя в теневой рынок. Перед теми, кто имеет на руках неучтенную наличность, открывается широкая перс­пектива последующих теневых операций. Неучтенная налич­ность дает возможность вести теневые кредитные операции, которые значительно более дешевы, чем проводка денег через легальные банки. Неучтенная наличность позволяет и труд купить намного дешевле, чем если бы за него пришлось расплачиваться через платежную ведомость. При покупке за наличные более дешевыми оказываются и другие факторы производства. Это удобство операций в теневой сфере прекрасно понимают все, включая даже и руководителей крупных коллективных хозяйств, которые унаследовали от колхозов не только землю и некото­рые активы, но отчасти жесткий контроль сверху. Вот, напри­мер, ГГ., директор СХА в Ростовской области, чувствуя на себе внимательный взгляд районной администрации и, может быть, не в последнюю очередь из-за этого предпочитая рассчитываться безналичными ("Наличные, во-первых, прилипают к рукам. Во-вторых, зачем нам тогда в банке деньги держать? У нас два счета открытых. Вообще, кто пользуется наличными - то не от хорошей жизни"), тут же готов к компромиссу: "Вы спра­шивали о посредниках, так я скажу, что нам без некоторых из них никак нельзя. Если говорить осторожно, то они выруча­ют. Где я возьму сегодня 4000 рублей? Вывезти я не могу на продажу зерно: лицензия нужна на автомобиль, разрешение на вывоз зерна нужно ехать оформлять. Но посредники, правда, дорого стоят. Хорошо с ними иметь дело мелким хозяйствам, например, фермер из-за двух мешков удобрений не поедет в Невинномысск. А я могу поехать. Там, на месте, я, допустим, эти удобрения куплю у работников завода, который их произ­водит. Ведь рабочие этого завода получают зарплату удобре­ниями. И все довольны: я купил дешево - и они деньги себе вернули".

Это последнее замечание кажется нам чрезвычайно важным, поскольку позволяет увидеть, как в единую общероссийскую систему оказываются закольцованы и неучтенные операции с сельскохозяйственной продукцией, и характерный для теневых отношений в промышленности рынок бартера. Здесь мы и втор­гаемся глубоко в единую всеохватную систему теневых эконо­мический обменов.

Техника, труд и другие факторы производства

Современное сельское хозяйство - производство не только традиционно трудоемкое, но теперь еще и техноемкое. Для того чтобы вывести на высокий товарный уровень хотя бы личное подсобное хозяйство средних размеров, недостаточно простых физических усилий одной семьи, в которой два-три работни­ку Участок в 20-30 соток вручную перекопать трудно - нужен Трактор. Если в хозяйстве две-три коровы, свиньи, птица, то сена и других кормов вручную не заготовишь - тоже нужна техника. Проще всего вести личное хозяйство тем, кто рабо­тает в колхозе (АО, ТОО и т. д.), особенно если колхоз целе­направленно помогает своим работникам - техникой, при за­готовке кормов, сбыте продукции. Как можно понять из рассуждений некоторых наших собеседников, величина и ха­рактер подсобного хозяйства могут меняться от того, как скла­дываются взаимоотношения с колхозом. Вот, например, сви­детельство респондента М., механизатора сельского кооператива в Новогородской области: "Обычно мы держали две коровы, потом возникла проблема со сбытом, одну корову убрали. Сейчас кооператив стал молоко у работников принимать по два восемь­десят за литр - будем опять брать вторую корову. Вообще ко­оператив помогает подворью. Вот заготовку сена для личных хозяйств механизированно звеном провели".

Некоторые личные крестьянские хозяйства обзаводятся и собственными машинами и механизмами - особенно это ха­рактерно для тех сельских жителей, кто имеет навык обраще­ния с техникой, полученный, как правило, в колхозе. На своем подворье крестьянин может собрать довольно значительный парк сельхозмашин, как это сделал В., работающий механиком сель­ского ООО в Новгородской области: "Излишки молочной про­дукции продавали в Новгороде на рынке. Таким образом со­брали денег, купили сначала за пять тысяч рублей грузовик в хозяйстве - старый, не на ходу. Привели его в порядок, пере­брали мотор. В основном для того, чтобы возить сено и дро­ва... Потом у знакомого купили за тысячу долларов старый трактор. Без техники ничего не сделаешь".

Отметим, что В. вполне определенно говорит, что доход, позволивший ему оснастить свое хозяйство технически, полу­чен на рынке. Хозяйство, о котором идет речь, - товарная мик­роферма, обладающая юридическим статусом личного подсобного хозяйства или, иначе говоря, действующая в тени официаль­ного юридического статуса. Как мы уже говорили ранее, каждый, кто организует свое подворье как товарное хозяйство, по сути, вступает в конфликт с буквой закона. Наш респондент хорошо знает закон, поэтому и говорит об "излишках молочной про­дукции", но это, конечно, никого не может ввести в заблужде­ние: вряд ли можно назвать "излишками" такой объем продукции, который заведомо превышает потребности семьи и целенап­равленно производится для рыночной реализации. Более того, оказывается, что такое хозяйство может не только давать до­ход, достаточный, чтобы обеспечить приемлемый уровень жизни самому крестьянину и его семье, но также и приносить при­быль, способную обеспечить расширенное воспроизводство. То есть экономико-правовая ситуация, в которой находится тене­вая крестьянская микроферма, оказывается благоприятна не только для начального выхода на теневой рынок, но и для дальней­шего развития теневого производства.

Впрочем, стремление или способность развивать производ­ство характерны не для всех сельских жителей: далеко не все они ведут товарное хозяйство, а большинство и вовсе едва сводят концы с концами и о покупке трактора или автомобиля даже и помышлять не могут. Однако и эти, беднейшие слои сельско­го населения для поддержания сколько-нибудь сносного уров­ня жизни вынуждены постоянно обращаться к сфере теневых отношений - и, в частности, к теневой кооперации с колхо­зом. Действительно, если крестьянин не имеет возможности или не ощущает необходимости приобретать дорогостоящие трактора и автомашины, он может использовать в своем лич­ном хозяйстве технику и другие факторы производства, так или иначе заимствованные или прямо похищенные из колхоза. Эта криминальная с точки зрения закона, но по существу взаимо­выгодная форма теневой производственной кооперации между колхозом и личным хозяйством сложилась давно, еще в со­ветские времена, однако экономический смысл ее до сих пор недостаточно изучен.

Общеизвестно, что крестьянин заинтересован в существо-ании колхоза, из которого он черпает ресурсы, необходимые и для семейного потребления, и для ведения личного хозяй­ства. Все сельские жители прекрасно понимают, что возмож­ность воровать является для крестьянина основным, а иногда и единственным экономическим стимулом работать в колхозе. "Вы спрашиваете, почему люди в ТОО работают, если им не платят, - размышляет В.У, шофер сельского краеведческого музея, много лет проработавший в колхозе (Рязанская обл.). -Я и сам задумывался над этим. Сказать, что дебилы работают, так не все ж там дебилы. Или они просто приучены в России, такое мышление нам заложили? Может, кто-то до пенсии стре­мится доработать. Вот у Петьки-молдаванца в тракторе смысл работы: тут и за дровами можно съездить, и еще куда-нибудь. Вообще для людей прок в этом ТОО один, если только что-нибудь утащить. Доярка, может, там ведро молока возьмет, тракторист солярки себе нальет - и больше прока никакого. Трактористы держатся только из-за трактора - поехать куда-нибудь, распахать. Калым. Если он сэкономил где-то ведро солярки, ему заплатят... Или вот, например, на свиней моих зерна много требуется. Тонну в год в среднем надо. В этом году в соседнем ТОО купил эту тонну. Сделал как обычно: выписал немножко, а там у кладовщика можно и побольше взять. Договариваемся по-товарищески: русский мужик без бутылки, сами понимаете, не мужик. Без магарыча, как говорится, ни­как нельзя. В том году я в другом месте брал. Ну, где ребята есть знакомые, через кого можно сделать, там и берем. В мес­тном ТОО брать нечего, тут вообще половину урожая не убра­ли... Когда я на грузовой машине работал, легче было. При­мерно с тонну воровал каждый год. Потихонечку так, потихонечку и наберется скотине на прокорм".

Как видно из рассказов наших респондентов, само понятие о безубыточном ведении личного подсобного хозяйства проч­но связано с возможностью хищения продуктов или услуг из соседнего колхоза или совхоза. Поэтому, кстати, многие сель­ские жители испытывают ностальгию по тем временам, когда колхозно-совхозная система предоставляла им значительно более широкий набор возможностей для подобной "кооперации", и выражают это чувство вполне открыто и простодушно: "Знае­те мясом сейчас торговать невыгодно. Ты этим поросятам ком­бикорм покупаешь, молоком их кормишь, пока маленькие, а на рынок едешь - пока туда-сюда, вот и получаются копейки. Рыночная цена поросенка - 95 рублей, а чистой прибыли ос­тается рублей 20. Раньше был совхоз - было зерно. Выписы­вали, покупали, все-таки подешевле было. А как совхоз заг­лох, - и все! Я вот раньше на самосвале работал, так там кузов подметаешь - и все, зерном обеспечен. Всю осень зерно тогда возили на Мальцево (на элеватор), а всю зиму с Мальцева. Вот и вся система. А сейчас даже не сеют, скотину держать стало невыгодно" (В.М., пенсионер, Рязанская обл.).

Практика использования в крестьянском личном подсобном хозяйстве техники и других ресурсов, принадлежащих колхо­зу, позволяет увидеть самую суть экономико-правового меха­низма теневых отношений в сельском хозяйстве. Важно заме­тить, что речь здесь не идет о прямом и грубом воровстве. Упомянутый в интервью Петька-молдаванец ездит за дровами на тракторе, который предоставляется в его распоряжение вполне официально, в соответствии с его должностным статусом кол­хозного тракториста. По своему статусу тракторист должен выполнять те работы, на которые ему укажет колхозное началь­ство, - в интересах колхоза. Но при этом у него всегда остает­ся возможность использовать часть своих статусных правомо­чий в личных интересах, увести их "в тень". Например, тракторист может, выполнив днем на тракторе необходимую колхозную работу, вечером отправиться на том же тракторе за дровами Для себя или для соседа. Колхозное руководство, как правило, не протестует против такого использования техники, посколь­ку заинтересовано в том, чтобы механизатор остался работать в колхозе. Иначе говоря, теневые возможности того статуса, которым тракторист обладает официально, по сути, являются формой дополнительной оплаты колхозного труда, - как видим, в местных условиях достаточно привлекательной, чтобы удерживать работника в колхозе 1.

Еще более наглядно этот механизм раскрывается в цитиро­ванной уже истории, когда "всю осень зерно возили на Маль-цево, а всю зиму с Мальцева". Здесь теневые возможности официального статуса могут быть выражены прямо-таки фи­зически осязаемо: в смётках за год набирается достаточное количество зерна, чтобы шофер смог прокормить скотину у себя на подворье, то есть около тонны. Так же физически точно можно выразить теневые возможности и других колхозников: напри­мер, возможности доярок - в литрах молока или в килограм­мах комбикормов, вынесенных с фермы. Впрочем, отметим, что эти теневые возможности не бесконечны: должен быть соблюден баланс между частными интересами работника и интересами колхоза, работник не должен уносить домой всю продукцию, произведенную его трудом в колхозе. Однако колхозному ру­ководству тем труднее настаивать на соблюдении этого балан­са, чем ниже официальная оплата труда в колхозе. В этом смысле весьма характерен рассказ В.С, женщины-ветврача из Рязанс­кой области:

"Я совсем недавно из нашего ТОО ушла, а что там сейчас творится - ужас. Доярки ничем не живут, зарплату не дают им. Воруют молоко, тащат и продают. По шесть ведер прода­ют. На сдачу оставляют только полторы фляги. Когда я была бригадиром, такого не было. Я хоть ругалась на них. А новый бригадир им только попустительствует. Да что бригадир! Сам председатель разрешил дояркам по три литра молока брать. А где по три литра, там и... Вот соседка моя - та по 60 литров тащит..."

1 Более подробное теоретическое обоснование понятия теневых возмож­ностей официального статуса см.: Тимофеев Л.М. Институциональная кор­рупция. Очерки теории. М.: РГГУ, 2000. С. 106-123.

[56] В этом году у нас неурожай, нет комбикорма. А в прошлом году и комбикорм тоже тащили. Телятницам выдают сейчас концентраты для телят, очень плохие концентраты - и все равно ташат. Жить же надо. Вот в моем нынешнем ТОО они так не воруют, ну если только по бутылочке молока возьмут, потому что они боятся себя продукта лишить. Там нам председатель гречку дает, пшено дает, масло дает, муку давать будет, сахар дает, хлеб дает - по два рубля черный, по два тридцать белый. Они и боятся. Да и зарплату там платят. Вот недавно заплати­ли за два месяца. У меня сейчас оклад 443 рубля, 100 рублей председатель с зарплаты удерживает и в конце года по про­центам как-то отдает.

А в нашем ТОО ничего не дают, работники сами тащат. Председатель соседку мою, которая 60 литров утащила, в этот раз оштрафовал на столько, на сколько она утащила. Так она завтра, может, в два раза больше этого молока утащит. Пото­му она не боится. Уволят - пусть увольняют, ей все нипочем".

Как видим, проблема сохранения коллективного хозяйства состоит не в выборе "воровать или не воровать", но в опреде­лении некоторой квоты на воровство, превышение которой грозит, по-видимому, самому существованию колхоза. Подобная ко­операция является, кажется, всеобщим принципом существо­вания коллективных хозяйств: по крайней мере в тех случаях, о которых упоминают наши респонденты, колхоз сам по себе не может обеспечить своим работникам хоть сколько-нибудь сносный уровень жизни, но и без колхоза у сельского жителя нет возможности ни вести личное подсобное хозяйство, ни каким-то иным способом добыть достаточное пропитание себе и своей семье.

В эту теневую кооперацию с колхозами оказываются вовле­чены не только сами работники коллективных хозяйств, но и фермеры. Впрочем, происходит это не напрямую, но через по­средство теневых рынков. Продукты и услуги - не скажем ук-РаДенные, но уведенные в тень или, вернее, полученные обла­дателями официальных колхозных статусов при теневых

[57]расчетах с колхозом, - не только потребляются или использу­ются в личном хозяйстве крестьянина, но и выносятся на те­невой рынок, где неизменно находят спрос, например со сто­роны фермерских хозяйств: "Комбикорм покупаем прямо на трассе. С этим никаких проблем нет: приезжают грузовики, привозят корма. Были бы деньги. Я уж не знаю, ворованный или нет. Не мое это дело, но документов мы никаких не офор­мляем", - рассказывает фермер Б.К. из Новгородской области.

Особенно оживленным спросом со стороны фермеров пользу­ются услуги с использованием колхозной техники. Техника -весьма существенный фактор сельскохозяйственного производства, и теневые рынки, на которых этот фактор может быть куплен или получен иным способом, заслуживают специального вни­мания.

В первую очередь многие наши респонденты указывают на возможность получить технику в качестве имущественного пая при разделе коллективных хозяйств. Здесь суть теневых опе­раций та же, что и при наделении крестьян земельными пая­ми: поскольку количество техники весьма ограничено и она различна по своему качеству, то лучшие машины и механизмы получают те, у кого в наличии оказываются аргументы тене­вого свойства: "Хозяйство... рассыпалось, - рассказывает Б.К., член крестьянского хозяйства (Новгородская обл.). - Технику сразу же всю растащили, кто что успел. Ну и, понятное дело, получали те, кто к конторе поближе был. А простым работя­гам почти ничего и не досталось. Ну разве что земельные паи. А что с землей без техники особенно сделаешь? Это нам что-то досталось,-потому что раньше других успели... Грузовик ГАЗ-53 получили на имущественный пай. Есть еще картофе­лекопалка, сажалка, легковая автомашина. Два колесных трак­тора - Т-25 и М-36 - купили на кредиты" 1.

1 В нашем распоряжении имеется интервью с весьма успешной фермер­шей из Новгородской области, имеющей полный парк необходимой сельхозтехники. Секрет этого ее богатства прост: в момент раздела колхозного иму­щества она была главным агрономом и, быстро оценив ситуацию, вышла из колхоза первой, получив все лучшее из колхозного машинно-тракторного парка.

[58]Так же описывают историю приобретения техники и дру­гие наши респонденты. Рассказы эти схожи прежде всего тем, что повествуют о весьма убогой технической оснащенности большинства фермерских хозяйств. И в то же время близко подводят к ситуации, когда нехватка собственных технических ресурсов заставляет крестьянина искать соответствующие ус­луги на теневом рынке - и это вторая, едва ли не самая рас­пространенная возможность получить этот важнейший фактор сельскохозяйственного производства. Как функционирует этот рынок, как на нем встречаются спрос и предложение, подроб­но рассказывает хорошо знакомый нам сын ростовского фер­мера А. Рассказ этот кажется нам настолько информативным, что мы позволим себе весьма пространную цитату:

"Когда мы решили отделиться в самостоятельное хозяйство, то свободной техники уже не было. Ее растащили еще в нача­ле 90-х годов. Нам достался только разбитый ЗИЛ-130, он и сейчас не на ходу. Через год мы смогли купить подержанный трактор ДТ. Комбайна у нас нет. Но техника - не проблема, есть несколько вариантов, как ее достать.

Первый вариант: техника есть в колхозе. Тоже, конечно, ста­рая, - потому что за последние годы колхоз ничего купить для себя из техники не смог. Папа, как я уже сказал, в очень хоро­ших отношениях с председателем, и техника нам достается бес­платно. Мы, конечно, ее заправляем ГСМ, платим за работу ме­ханизатору (или сами садимся на комбайн), но за аренду не платим. Если поломка случится, то мы эту технику сами и чиним.

Второй вариант: у некоторых колхозников есть комбай­ны, трактора, навесные приспособления, - все это они полу­чили как имущественный пай. Эти колхозники могли даже не брать землю при разделе колхозной собственности, а взяли комбайн - им посчитали все земельные и имущественные паи [59] на семью, и в итоге получился комбайн, или трактор, или гру­зовик. Кстати, такие частники гораздо больше имеют дохода за счет обработки земли, чем если бы они получали натуроп­лату за сданную в аренду землю.

Мы идем к такому частнику и договариваемся с ним насчет обработки земли или сбора урожая. Мы ему платим за объем работ - в основном за конкретный обработанный земельный участок - «живыми» деньгами, обеспечиваем его ГСМ. За урожай они не хотят работать. Такой частник за сезон может три-пять тысяч заработать (будучи современным молодым человеком, респондент ведет счет в долларах. - Авт.).

Третий вариант: мы обращаемся к механизатору из колхо­за. Договариваемся с ним насчет обработки земли. Это, кста­ти, самый дешевый вариант. Например, этот механизатор мо­жет у нас работать ночью, после своего рабочего дня. Или он может днем поработать у нас, а в колхозе скажет, что целый день чинил технику. Оплата его труда гораздо ниже, чем, если бы мы обращались к частнику. Могут и за пару бутылок само­гона вспахать.

Обычно мы такого «исполнителя» готовим загодя. Напри­мер, мы ему говорим: «Давай, ты каждый день будешь по два-три литра топлива сливать нам, потом рассчитаемся. И никто этого не заметит». Расчет идет в основном самогоном. Он все это сделает, потому что непьющих в колхозе нет. Бывает так, что и сам прибегает к нам вечером домой с канистрой и мо­жет за бутылку сдать солярку. Вообще солярку мы и сами сливали из техники, которая ночью оставлена на поле.

Конечно, если председатель или агроном поймают челове­ка, который несет нам канистру с соляркой, то его могут нака­зать. Но ведь воровство - это его вторая работа, и он относит­ся к ней серьезно, готовится, договаривается с нами. Этот колхозник может и завышать расход топлива: например, ска­жет председателю, что техника много горючего «жрет», пото­му как старая, или скажет, что участок земли, который он па­хал, неровный - овраги, балки, спуски-подъемы. Или скажет, [60]что земля сухая или наоборот грязь большая, а все это - «пе­рерасход».

Есть и четвертый вариант обработки. Мы договариваемся с фермером, что поработаем на его комбайне осенью, а весной дадим ему наш трактор, которого у этого фермера в хозяйстве нет. Причем обычно никто из нас не подсчитывает - чья тех­ника больше проработала по найму у другого. Все дело во вза­имовыручке. Но если «полетит» какая-то деталь на чужой технике, то покупает тот, кто ее арендовал. И ГСМ он обеспечивает".

Рассказ А., как нам кажется, не нуждается в особом ком­ментарии, - он трактует о хозяйственных принципах, которые нам уже хорошо знакомы по другим свидетельствам. Но, вме­сте с тем, здесь мы находим и совершенно новый и весьма важный для нас сюжет: рассказчик представляет нам еще одного, до сих пор не упоминавшегося оператора на теневом рынке сель­скохозяйственной продукции - частного владельца сельскохо­зяйственных машин, готового продать любому желающему ту или иную производственную услугу: вспахать поле, убрать урожай и т. д. Хозяин такой частной микро-МТС - персонаж, лишь недавно появившийся в социальной и производственной сре­де современной русской деревни, и, может быть, поэтому мы пока располагаем весьма скудными данными о деятельности такого рода предпринимателей. Хотя важность той роли, кото­рая им отводится, уже и теперь очевидна: "Теперь приходится нанимать частников для вспашки и боронования, - рассказы­вает Л.П., домохозяйка, бывший колхозный бухгалтер (Ростовская обл.). - Участок наш вроде бы и небольшой, но своих рук для обработки земли не хватает. Мы идем к фермерам или «лич-никам», у которых сейчас тоже много тракторов, - они их по­лучили после раздела колхоза, платим за услуги, и они рабо­тают. А цена у всех одинаковая: в колхозе, и у фермеров, и у «личников». За «магарыч» тебе никто уже ничего не сделает -все в цене определились".

Определенность цены говорит о стабильности рыночных (в Данном случае - теневых) отношений. Упоминание же о расчете "живыми деньгами" и о сумме возможного годичного за­работка в три-пять тысяч долларов - немалого по современ­ным понятиям - дает нам основание полагать, что в сельской экономике вообще и в теневом ее секторе в частности возник новый и чрезвычайно важный институт. Более того, экономи­ческое значение института частных МТС подтверждается так­же и тем, что к ним за помощью обращаются даже колхозы: "В частном секторе по нашему селу тракторов 19, - рассказы­вает Т.Ф., женщина-председатель сельского ООО (Новгородс­кая обл.). - В этом году в посевную приходилось обращаться к частникам за помощью. Они за деньги обрабатывали нашу землю по 120 рублей за гектар".

Не много зная об этой форме сельского предприниматель­ства, мы все же можем отметить, что она имеет глубокие кор­ни в теневой сфере. Услуги, предоставляемые этими микро-МТС, нигде не регистрируются и, соответственно, не облагаются никакими налогами, хотя понятно, что распространить на них правовой статус личного подсобного хозяйства крестьянина и говорить о продаже "излишков" продукции весьма затрудни­тельно. Вместе с тем вся эта частная сельхозтехника, видимо, поддерживается в рабочем состоянии в значительной степени за счет хищения из колхозов запчастей и горючего: "Тракто­ров сейчас много у частников, больше, чем в совхозе, - сетует К.П., директор госптицесовхоза (Новгородская обл.). - Тоже глупость была допущена, потому что воруют запчасти из со­вхоза на эти трактора. Вокруг хозяйства разваливались - вот люди по дешевке и скупили технику. Теперь за счет этого жи­вут: то вспахать, то накосить, то привезти". Насколько перс­пективен такой тип экономического поведения? Какова веро­ятная судьба этого нового для русской деревни персонажа, объединяющего в одном лице (может быть, временно?) и соб­ственника орудий труда, и работника? Найдет ли он возмож­ность для расширенного воспроизводства своего хозяйства, или жизнь его измеряется лишь ресурсом одного поколения тех­ники? Вопросы эти чрезвычайно интересны, но у нас сегодня [62]нет на них ответов. Чтобы получить их, необходимы дополни­тельные исследования, которые, надеемся, со временем будут проведены.

Для создания по возможности полной картины теневого рынка факторов сельскохозяйственного производства мы теперь дол­жны обратиться к рынку труда. На существование теневого рынка труда в современной сельской экономике указывают многие наши собеседники: "Сейчас в поселке безработных много, особен­но молодых. Они, молодые, не хотят работать в колхозе за урожай (зарплату в колхозе не платят уже несколько лет). Деньги лю­дям нужны сейчас. Такие люди у фермеров хотят работать, но фермеру не нужны неспециалисты, а у молодых нет опыта. Нашему хозяйству для сельхозработ работники не требуются, своих четыре мужика. Хотя вот в этом году мы наняли меха­ника, чтобы он наш трактор обслуживал. Платили ему за ра­боту 300 рублей в месяц - он и этому рад. А для нас 300 руб­лей - пустяки. Но он дефект трактора на слух воспринимает, знает технику как свой карман... Людей сейчас можно за ко­пейки нанять для каких-нибудь работ. Огород вскопать или погрузить что-нибудь - за бесценок. Некоторые нанимают лю­дей даже для того, чтобы те им «купорку» делали (консерви­рование)" (А., Ростовская обл.).

И все-таки, несмотря на свидетельство А., основными по­требителями на рынке труда выступают фермерские хозяйства: как правило, семейных усилий недостаточно, чтобы обрабо­тать несколько десятков, а иногда и сотен гектаров, и фермер вынужден приглашать наемных работников: "Постоянных ра­ботников - восемь человек, все родственники, - рассказывает ДМ., глава крестьянского хозяйства (Новгородская обл.). - Весной влетом набираю и по 35, и по 40, и по 80 человек. Расплата ежедневно. То, что ко мне все на работу хотят устроиться, не­удивительно. Рабочие у меня как при коммунизме живут. Зар­плата у них получается тысячи полторы рублей, да на всем Ютовом живут, питаются без ограничения. Сами себе готовят.

[63] На работе не пьют, потому что боятся работу потерять. У меня кто в полеводстве работал, получали 750 рублей в месяц плюс бесплатное питание, да картошку или капусту домой могут взять за полцены. Так что желающих у меня работать очень много. Много пенсионеров, которые работают за продукцию, приез­жают на выходные. Есть и такие, кто день отработает, чтобы вечером выпить". Заметим, что в хозяйстве Д.М. формально зарегистрированы лишь те самые восемь постоянных работ­ников - с их заработков платятся соответствующие налоги и отчисления. С остальными, как правило, производится ежед­невный расчет наличными - без какой бы то ни было регист­рации и формального учета.

Как уже отмечалось, высокий уровень безработицы обес­печивает постоянный приток рабочей силы на теневые рынки труда. Более того, именно превышение предложения над спросом, существующее на этом рынке, подталкивает некоторых ини­циативных хозяев к расширению своей предпринимательской деятельности. В этом смысле интересно свидетельство моло­дой женщины Е. из Ростовской области, ежегодно в сезон ра­ботающей у арендаторов-корейцев: "Еще пять-шесть лет на­зад эти корейцы сами обрабатывали землю. Потом стали нанимать людей и расплачиваться продуктами: луком, капустой, морковкой. Сейчас корейцы только деньгами расплачиваются... Официально на работу корейцы, конечно же, никого не оформляют. В кон­це дня просто деньги платят. Вечером хозяин говорит нам, если ему нужны люди на завтра: «Приходите»... Люди в поселке к арендаторам относятся спокойно. Им же надо заработать, и они приходят добровольно, никто их не заставляет. Приезжают ра­ботать даже и из дальних станиц. Людям жить не на что. Ус­ловия работы всем давно известны, и никто не протестует..-Недавно приезжала милиция на поле. И что?! Положили себе они в машину две сетки лука (примерно 100 килограммов) и попрощались. Вот такой контроль. Корейцы здесь хозяева. •• На овощном рынке корейцы торгуют сами, но нанимают иног­да торговать и русских за 2% от выручки".

[64] Последнее свидетельство кажется нам чрезвычайно важным удачно подытоживает смысл всего, о чем говорилось в дан­ном разделе: теневой рынок труда, а также теневые рынки других факторов производства - например, услуг сельхозтехники -создают условия для быстрого и беспрепятственного вхожде­ния на теневой рынок новых предпринимателей, которые, в свою очередь, увеличивают экономическую продуктивность теневой сферы.

Впрочем, когда продукт произведен, бывает не так просто (а во многих случаях не так уж и важно) выяснить, оплачены ли легально труд и другие факторы, вложенные в него, или они приобретены на теневом рынке. Наиболее предприимчи­вые и широко мыслящие администраторы, хотя, кажется, и не склонны особенно морализировать на эту тему, но вместе с тем хорошо понимают механизмы и правовую природу сегодняш­них теневых операций: "Важно, на мой взгляд, вот что, - счи­тает Р., начальник районного сельхозуправления (Новгородс­кая обл.). - В развалившихся хозяйствах появились, говоря по-старому, «маяки» - люди, которые не только ведут свое кре­стьянское хозяйство, но и нанимают людей. Свое назначение я, как глава управления сельского хозяйства, вижу как раз в том, чтобы вырастить из этих людей помещиков, чтобы они, в свою очередь, создали рабочие места на селе. Сегодня, кроме нас самих, это никому не надо. Однако при этом налоги долж­ны быть справедливые, не разорительные, но платить их дол­жны все. Фермер сейчас уводит из-под налогов до 90% про­дукции. Даже НДС можно чем-то перекрыть, что все и делают. У коллективных хозяйств один кошелек, а у фермера - два. Если бы фермеры платили все те налоги на зарплату, какие платят хозяйства, они бы уже сдохли. Они ведь нарядов ни­зких не оформляют. Отдал в конце дня заработанное - и люди Ушли, как будто их и не было". Такая констатация руководи-Телем районного уровня объективной экономической необхо­димости теневых операций на рынке труда может быть расценена как свидетельство довольно высокой степени общественного осмысления проблем сельской теневой экономики.

Крестьянин на теневом рынке кредитов

Теперь мы переходим к рынку последнего из наиболее су­щественных факторов аграрного производства - к рынку ка­питала. Для активных сельских предпринимателей, стремящихся к развитию своего бизнеса, кредит, по-видимому, стал привычным делом, им пользуются как эффективным инструментом хозяй­ственной практики. Это касается руководителей не только кол­лективных предприятий - различного рода ТОО, ЗАО, СХА и т. д., но, может быть, в еще большей степени - крестьянских и фермерских хозяйств. "Постоянно в долгах, но это даже хо­рошо, это стимулирует", - так выразил свой хозяйственный принцип один из наших собеседников, ведущий интенсивное и успешное фермерское хозяйство. Возможность выгодно "ку­пить деньги" - то есть получить выгодные кредиты - и воз­можность вести продуктивное хозяйство практически всегда совпадают. Хронику развития (или, напротив, угасания) того или иного предприятия наши респонденты часто описывают именно как хронику кредитных отношений. Вместе с тем не­изменно подчеркивается как существенная разница в возмож­ностях и технике получения кредитов хозяйствами различных форм собственности, так и широкое распространение теневых операций на кредитном рынке.

Коллективные хозяйства, как правило, обращаются за госу­дарственными кредитами, заручившись поддержкой местных административных органов: "Весной давали целевой кредит хозяйствам, - рассказывает ростовчанин Г.Г., директор сель­хозартели. - Глава администрации взял это дело под свой кон­троль. Был спецсчет в Госбанке. Взяли мы на эти деньги го­рючее. Очень остались довольны. Закупили ГСМ. И пахали, и сеяли, и убирали на этих ГСМ. И рассчитались по этим кре­дитам уже после уборки зерновых. Жаль, что долгосрочных [66]кредитов не дают". Примерно в том же смысле высказывается О директор сельскохозяйственного кооператива из Новгородской области: "Крупные хозяйства имеют старые долги, и даже если по текущим платежам они рассчитываются, ни один банк не даст им денег. Только под гарантию губернатора удается по­лучить что-то".

Как видим, администрация различного уровня выступает здесь не только в качестве гаранта, но фактически в качестве по­средника между предпринимателем и банком - коммерческим или государственным. Более того, когда речь идет об опера­циях с госбанком и, в частности, о кредитовании за счет бюд­жетных средств, администрация решительно берет на себя прямо распорядительные функции: как указывают наши респонден­ты, именно администрация в конечном счете решает, кто по­лучит кредиты, а кто нет, и чтобы получить заем, предприни­матель неизбежно должен вступить в некоторые отношения с чиновниками.

Участие бюрократического аппарата в операциях на рынке кредитов легко можно объяснить и даже оправдать неразвито­стью контрактного права вообще и особенно отсутствием сколько-нибудь значительной земельной собственности, которая могла бы стать основой залогового механизма. Нет легального рын­ка земли - не может быть и эффективного кредитования. Ры­ночная функция посредника в кредитных отношениях, кото­рую администрация берет на себя в этой правовой ситуации, может быть удачно использована для проведения рыночных реформ, для поддержки фермерства и тому подобной либеральной политики. (Вспомним новгородского районного администратора, озабоченного поддержкой рыночных "маяков"). Но та же самая правовая ситуация создает обширные возможности для коррупции и прочих теневых сделок - возможности, возника­ющие всегда, когда бюрократия вторгается в сферу рыночных интересов.

Когда чиновник имеет возможность распределять деньги по своему произволу - "по личным моментам", как выразился один [67] наш собеседник, - его решение становится неким "сопутству­ющим товаром" на рынке кредитов и, соответственно, обрета­ет конкретную цену, обусловленную размерами и условиями займа. Цена эта может быть объявлена легально (выражена официальными обязательствами, которые истребуются у пред­принимателя, - например, обязательство вести хозяйство на определенном уровне продуктивности), но может также иметь и теневую составляющую. Например, чиновник способствует получению кредита (а в дальнейшем - и его списанию) в слу­чае, если получатель выплатит ему часть полученной суммы в качестве вознаграждения (известный "откат") или окажет ка­кую-то иную услугу. В подобных случаях само решение о пре­доставлении кредита становится товаром теневого рынка.

Именно как товар теневого, а в частности - административного рынка, понимает существующие сегодня кредитные отноше­ния в сельском хозяйстве уже знакомый нам ростовчанин Е.: "«Верхушка» получила кредиты, а не мы. Те председатели, которые главу района слушают, кредиты получили. Их разда­ли втихаря - мы и не знали, кому достались. Потом только всплыли факты. Если начнешь возмущаться, то тебе говорят, что у этого председателя, которому выделили кредит, - и хо­зяйство большое, и его людям, колхозникам, надо работу да­вать, и поставки он выполняет, и прочее. Да мы и сами пони­маем, что все эти кредиты, которые выделяют на агропром, на всех этапах перемещения «половинятся». Глава областной ад­министрации с этих кредитов себе что-то берет - и не то что в свой карман, а на другие задачи, но не сельскохозяйственные. Наш глава администрации района тоже с приближенными пред­седателями эти кредиты расходует на свои задачи. Потом все на неурожай списывают. Вот говорят, что неурожай в этом году - засуха, опять спишут кредиты. А зерна район собрал немало, даже по сравнению с прошлым годом".

Мотив списания кредитов - то есть их фактического разба­заривания, если вообще не хищения - возникает довольно ча­сто. Особенно удобны для этой теневой операции оказываются фактически обанкротившиеся, но юридически еще существу­ющие хозяйства. "Официально колхоз не расформирован, та­ковым и числится, - раскрывает технологию дела пенсионер ф.Г, бывший руководитель районного уровня (Ростовская обл.). -Это выгодно для того, чтобы в дальнейшем списать долги. Когда спишут долги колхозу или обанкротят его, то глава админист­рации района заберет себе всю собственность этого бывшего колхоза бесплатно". "Были ли хозяйства-невозвращенцы?" -спрашивает интервьюер ростовского фермера И.Д. "Возмож­но, - отвечает тот. - Потому что давали кредиты таким хозяй­ствам, которые в такой «трубе сидели»... и списывали, навер­ное". Респонденты не рискуют наверняка утверждать, что в таких случаях кредиты даются при условии, что чиновник, способ­ствовавший их получению, имеет свою долю, однако понятие "делить кредиты" время от времени возникает. Причем люди, стоящие в стороне от каких бы то ни было отношений с рай­онными властями, - например крестьяне, чье товарное произ­водство ограничивается личным подсобным хозяйством, - выс­казываются по этому поводу значительно более резко, чем фермеры и руководители хозяйств, в какой-то степени зависи­мые от благосклонности начальства.

"Вообще сейчас воруют так, как в советские времена нам даже и не снилось, - утверждает Н.К., зарабатывающий свой хлеб насущный выращиванием овощей и посредничеством при их реализации. - Но сейчас как дело обстоит: если ты маши­ну зерна украл, ты враг общества; а если ты колхоз украл -ты предприниматель. Вы уже слышали о нашей МТС?.. Под организацию МТС дают из области кредиты, которые потом «вешают» на «мертвый» колхоз, который скоро ликвидируют. Технику в МТС свезли отовсюду, откуда можно, да еще и в кРедит технику дали. У них там в МТС все новье - трактора, комбайны... Заправляют этой МТС глава администрации рай­она вместе с руководителем областного подразделения мини­стерства сельского хозяйства... Мне кажется, эта МТС со вре­менем приберет к рукам многие хозяйства района. Особенно [69]те, которые задолжали или по налогам, или по кредитам".

Понятно, что сами теневые экономические отношения ни­как не оформляются документально и поэтому наши собесед­ники - особенно те, кто к теневым расчетам по поводу креди­тов впрямую не причастен, - говорят не столько о конкретных фактах, сколько о том, что "известно всем", то есть выражают сложившееся общественное мнение. Тем более не склонны рассказывать о своих теневых отношениях с районным и про­чим начальством респонденты, которые извлекают из таких отношений определенную выгоду.

Весьма важным условием развития предприятия кредиты являются и для фермерских хозяйств. В нашем распоряжении имеется несколько ярких свидетельств того, как успешное по­лучение кредитов способствовало становлению и развитию хозяйства. Вот одно из них: "Когда в 1989 году получал пер­вую ссуду на трактор, я ее три недели пробивал. Потом, в 1991 го­ду, стало просто. Достаточно было придти, сказать: я крестья­нин - и тебе дают... Осенью выбил еще один кредит. Купили сразу МТЗ-82, ГАЗ-53, еще два трактора. Кредитов набрали 30 ты­сяч. Я боялся страшно, но, с другой стороны, я же не пропи­ваю ничего, в случае чего - техника-то стоит, в крайнем слу­чае ее можно продать... Постепенно стали долги отдавать, к 1997 году полностью рассчитались по всем долгам, теперь кре­диты только на работу в поле, а строимся уже на свои день­ги... В этом году мы одни из всего района получили кредит от «СБС-Агро» - 30 тысяч под 16%. Банки теперь уже сами зво­нят, предлагают кредиты. Кредит целевой: ГСМ, запчасти, ядо­химикаты, семена... Благодаря своей репутации могу, напри­мер, в Сельхозхимии взять что-то вообще без документов, просто по телефону договориться, потому что меня уже знают" (фер­мер К., Новгородская обл.).

Заметим, что хотя репутация является весьма важным "за­логовым инструментом", под нее все-таки довольно свободно получать кредиты может только один фермер на весь район. Остальным приходится пускать в ход другие механизмы: поскольку кредитование как фермерских, так и коллективных хозяйств производится через соответствующие бюрократичес­кие структуры, то оно чрезвычайно зарегулировано и требует от предпринимателя значительных затрат - по крайней мере, времени и сил. "Два года я пытался взять кредиты. За два года я как мышь, наносил тома справок", - так образно описывает процесс оформления кредита фермер И.Д. из Ростовской об­ласти, и в этом же смысле высказываются многие наши собе­седники.

Необходимость соблюсти весьма непростые формальные требования, а возможно, и необходимость вступать в теневые расчеты с администрацией района (области) рассматривается некоторыми предпринимателями как слишком высокие трансак-ционные издержки, которые непомерно увеличивают цену кредита в целом: "надо обивать пороги, просить, унижаться". В этом случае предприниматель ищет возможности снизить свои зат­раты, обращаясь к неформальным кредитным операциям, как это, например, делает Д.М., глава крестьянского хозяйства в Новгородской области: "Кредит сейчас взять - целая история. Мне проще иметь дело с частным предпринимателем: я при­хожу, прошу определенную сумму на оговоренный срок под проценты, месяца на два-три. Есть такие люди, которые этим живут. Процент небольшой. Если вовремя не отдать, можно договориться и отсрочить платеж, правда, проценты увеличат. Никакими бумагами это не оформляется, под честное слово. В банке же кредит получить практически невозможно. Очень много надо всяких бумажек заполнять, а никакой уверенности нет, что дадут. Наш филиал с этими заявками едет в Москву, день­ги выбивает на кредиты, а нам потом могут и не дать ничего. «СБС-Агро» дает кредиты только под залог техники"1 .

1 Заметим, что Д.М. ведет весьма интенсивное хозяйство на сравнительно небольших земельных площадях - всего на 36 гектарах. При этом он, пожалуй, наиболее успешный фермер из всех нами опрошенных. В его хозяйстве голов крупного рогатого скота и 100-120 свиней. Надои - по 4500 килограммов на корову (в большинстве хозяйств области - от 1500 до 2000). Приплод свиней - по 18 поросят на свиноматку в год (при том, что, как он говорит, "на хороших племзаводах получают по 14 поросят"). Опыт этого предпри­нимателя полностью опровергает представление о малой рентабельности сельского бизнеса: по его собственным подсчетам, "на затраченный рубль получается где-то рублей 15 прибыли".

[71] Надо полагать, что если бы фермеру Д.М. потребовалась кредитная поддержка со стороны районной администрации, он бы ее без труда получил. Однако Д.М. полагает, что описан­ная им система неформальных кредитных отношений с сельс­кими "теневыми банкирами" или, говоря проще, с современ­ными нелегальными ростовщиками (кредиты в форме "черного нала") значительно удобнее и продуктивнее. При этом он ис­ходит не только из соображений собственной независимости. (Хотя и о независимости он говорит с явным удовлетворени­ем: "С районными властями у меня отношения нормальные, никто не наезжает. Да и как они будут на меня наезжать, когда они все в долгах у меня? В этом году я все бюджетные орга­низации района обеспечил овощами".) Неформальные же кре­дитные отношения оказываются удобнее еще и потому, что значительная часть его бизнеса вообще ведется в теневой сфере. Говоря о высокой - один к пятнадцати - рентабельности хо­зяйства, он многозначительно добавляет: "Но мы не можем этого показывать. Сами понимаете". В теневой сфере - с помощью неучтенной наличности - происходит значительная часть его расчетов с наемными работниками. Неучтенной наличностью расплачиваются с ним получатели готовой продукции. Креди­ты, полученные из неформальных источников, удобны не только упрощенной процедурой получения, но и возможностью ин­тегрировать полученные деньги во всеобъемлющий оборот неучтенной наличности, который и составляет основу успеха и независимости аграрного предприятия фермера Д.М.

Впрочем, Д.М. не является убежденным сторонником тене­вых экономических расчетов. "Я был бы законопослушным, если [72]бы власти были законопослушными. А так они нас сами ста­вят в такие условия, что мы вынуждены закон нарушать. Я вынужден поросят продавать без документов, чтобы какие-то деньги иметь. Как минимум 50% производимой продукции идет в обход налогов". Но когда половина продукции идет в обход налогов, то есть когда половину оборотных средств (как ми­нимум, половину) составляет неучтенная наличность, креди­ты, полученные в теневой сфере, оказываются более удобны, чем кредиты банковские, легальные.

Д.М. не отвергает возможности перейти к легальным кре­дитным отношениям, если они будут вполне соответствовать его интересам. "Самое важное, - чтобы власть смотрела на тех, кто реально работает на земле и дает с земли отдачу. Таких надо поддерживать. Кредиты должны быть долгосрочные и крупные". Надо полагать, что если бы успешно работающий фермер имел возможность получить крупный и долгосрочный кредит, сама ситуация в том секторе кредитного рынка, кото­рый связан с сельскохозяйственным производством, значительно изменилась бы в том смысле, что предприниматель предпочел бы легальные формы расчетов теневым.

Кроме активных предпринимателей - фермеров и руково­дителей коллективных хозяйств, для которых кредиты являются обязательным фактором их производственной деятельности, -среди наших собеседников, живущих в сельской местности, было немало и тех, кто обходится без денежных заимствований. Причем эта группа респондентов значительно более многочисленна, чем группа активных предпринимателей: в нее входят все, кто во­обще не имеет собственного хозяйства и работает по найму, и те, чья хозяйственная деятельность ограничивается ведением "личного подсобного хозяйства", даже если оно и имеет то­варный характер. В сознании всех этих сельских жителей кре­дит - товар и малопривлекательный, и недоступный. Он и до-Р°г, и требует особой ответственности, которую люди далеко не всегда готовы принять на себя: "Вообще-то можно взять кредит, [73]но люди не рискуют. Потому что не будет потом возможности его выплатить вовремя"; "Боимся попасть в кабалу"; "Проценты такие, что брать кредиты никто не захочет. Чтобы не отдавать, лучше не брать", - так, вполне рационально, люди мотивиру­ют отсутствие какого бы то ни было проявленного интереса к кредитам. Но поскольку никакое серьезное предприниматель­ство без кредитной поддержки невозможно (в аграрном секто­ре - особенно), эти ответы свидетельствуют или о каких-то объективных трудностях, при которых люди не уверены в соб­ственной возможности вернуть занятые деньги, или об отсут­ствии у людей четкой установки на предпринимательскую де­ятельность. Такой тип общественного сознания, видимо, можно определить как пассивно-рациональный: эти люди, возможно, умеют четко определить свою выгоду в мелких рыночных опе­рациях, однако не проявляют инициативы и сторонятся риска, связанного с более интенсивной предпринимательской деятель­ностью. И хотя мы видели, как сельские жители с таким ти­пом сознания оперируют на всех иных теневых рынках, на те­невом рынке кредитов мы их присутствия не обнаружили.

Безопасность теневого рынка и его операторов

Еще недавно неведомое русскому сельскому жителю ино­странное слово "рэкет" теперь прочно вошло в его обиходный словарь. Почти все наши собеседники, которым приходилось самим торговать на рынках, подчеркивают, что рыночный про­давец беззащитен перед незаконными поборами со стороны уголовников. Ниже мы приводим несколько типичных историй, рассказчики которых постоянно выезжают на рынок со своим товаром и, соответственно, так же постоянно сталкиваются с практикой "теневого налогообложения", чем в некотором смысле и является рэкет.

"Чтобы продать хотя бы молоко на рынке - это ведь тоже проблема... Я должна заплатить за место на базаре, за провер­ку каждого вида молочной продукции - отдельно. Становишься уже торговать, а там к тебе рэкет подходит и требует день­ги, угрожает... До того, чтобы они сделали что-то, у нас не доходило. Но представьте: к вам подходит человек в два мет­ра ростом и весом в 140-160 кг, тут от одного вида испугаешь­ся. Платят все. Это у нас как будто бы уже и узаконено" (Л.П., домохозяйка, бывший колхозный бухгалтер, Ростовская обл.).

"Вот последний раз на рынке было следующее. Вид у меня -пенсионера - немного затрапезный. Подходит ко мне на шахтинском рынке молодой, стриженый парень, морда большая. Говорит мне: "Привет". А я ему говорю: "Мы что - ровня?". Я повысил голос. А он мне говорит: "Платить-то надо". Я ему ответил в особых выражениях, нецензурных. Ну, он и отстал. Потом подошел к соседней женщине, и та ему заплатила. В основном все платят. Потому что они могут и машину соляр­кой облить: угрожают поджечь" (Ф.Г., пенсионер, Ростовская обл.).

Рэкет является настолько существенным фактором в жизни мелкого сельского предпринимателя, что его даже приходится учитывать при выборе своей хозяйственной стратегии, - по­добно тому, как исправный налогоплательщик учитывает, ка­кой вид продукции или какие хозяйственные операции в большей степени облагаются налогом, а какие - в меньшей. Например, один из наших новгородских респондентов рассказал, что от­казался от производства мяса и целиком сосредоточился на молоке и молочных продуктах, поскольку на том рынке, где он обыч­но торгует, рэкетиры берут поборы с мясных рядов и почему-то не трогают молочные. Надо полагать, что дело тут не столько в сумме этого "уголовного налога", который в процентном выражении, видимо, не так уж велик, чтобы отказываться от бизнеса, сколько в самом унижении и чувстве незащищеннос­ти, которое испытывает человек при столкновении с рэкетом.

С уголовниками-рэкетирами по части поборов конкурирует милиция. Здесь как раз уместно говорить именно о конкурен­ции - скорее даже робкой, чем активной, - а иногда и о коопе­рации, но уж никак не о противоборстве. С хорошим чувством [75]юмора об этом рассказывает уже знакомый нам ростовчанин Н.К., бывший судовой механик, теперь ведущий активный бизнес по производству овощей и посредническим услугам в их про­даже:

"Менты, рэкет - это уже в порядке вещей. Не успеешь из района выехать, так тебя на каждом мосту или при въезде в какой-нибудь город начинают тормозить, проверять. То в на­глую бензинчика попросят отлить, то помидоров отсыпать. У тебя, говорят, много. Ну я, как правило, сиротой прикидыва­юсь, говорю: дети голодные сидят, жене операцию делать нужно. Ну эти, гаишники или как их там - гибэдэдэшники - и не на­стаивают.

Криминал основной на рынке. Приглядываться они начина­ют, как только ищешь, куда машину поставить возле рынка. Обычно подсылают молодых сопляков, лет по 18-20. Вот не­давно в Твери подходят ко мне двое - прилично одеты, лица не бандитские, нормальные - и спрашивают: «Ты к нам на­долго?». Я им отвечаю: «Пока не продам». Они мне: «Уста­нешь. Может, по-хорошему договоримся? Ты нам по такой-то цене отдашь, и езжай в свою Кисляковку». А я им отвечаю: «Я в этой Кисляковке по такой же цене и купил, чтоб сюда привезти». А они: «Ну, тогда делиться надо. Ты же знаешь, все так делают». А я им: «С вами что ли, с малолетками?». Ну, тут начинаются наезды: «А ты Юру Гвоздя знаешь?». Я говорю: «Это которого убили в прошлом году?». Они злиться начинают, так и перебрехиваемся. Они говорят: «Юра Гвоздь тут все держит. Если ты такой умный, то назад машину на себе потащишь». Они могут скаты проткнуть. На стекло лобовое кирпич уронят. Вон моему знакомому машину соляркой поли­ли среди бела дня и обещали поджечь. Ну чего тут поделаешь -приходится откупаться, дашь полтинник - нормально... Иног­да после этих «хозяев рынка» участковые подбегают с папка­ми, начинают всякую туфту нести про регистрацию и прочее. Я им говорю: «А вы у Гвоздя спросите, насколько я приехал, [76]зачем. Я ему за это плачу». Ну менты потрутся-потрутся и к кому-нибудь другому цепляются. Обязательно с кого-нибудь или деньжат поимеют или сумку продуктами набьют".

Еще более разительные примеры того, как милиция не только не выполняет свои функции защиты предпринимателя от уго­ловного насилия, но и сама выступает в роли наиболее нагло­го и жестокого рэкетира, приводит ростовский фермер Е. "Все властями делается так, чтобы даже мент-сержант какой-нибудь мог из себя начальника строить, - рассказывает этот предпри­ниматель, имеющий кроме своего фермерского хозяйства еще и несколько торговых точек. - Один раз такой «начальник» говорит моей продавщице в ларьке: «Либо давай мне две бутылки пива, либо вечером сегодня выйдешь и мы с тобой "погуляем". Иначе протокол составлю (придумает за что), и тебя должны будут уволить». Мне это девки рассказали - все в слезах. Я сходил к начальнику райотдела, поговорил об этом случае. Через неко­торое время девчата-продавщицы мне говорят: опять этот «на­чальник" приходил, ругал за то, что мы пожаловались на него, и грозил, что они (менты) будут нас «давить»... Но бывают и просто чудеса. Мои торговые точки на трассе Ростов - Элиста находятся. Проезжих много с различными документами (ФСБ, МВД и пр.). Заехали как-то такие в ларек, а девки мои чек не пробили на кассовом аппарате. Они представились (какие-то «органы») и говорят: сейчас оштрафуем минимум на 10 окла­дов за непробитый чек. Либо, говорят, отоварьте нас рублей на 200. Что делать? Отоварили... Деньги фальшивые как-то какой-то чужой майор милиции менял у нас... У меня дважды грабили ларек, а один раз я выследил воров, увидел их маши­ну, схватил ружье и погнался. Мне помогли знакомые мужики -поймали одного из воров, связали и в РОВД отвели. Я тоже туда пришел, написал заявление и жду, когда очную ставку будут Проводить. А следователь стал юлить и через некоторое время сказал, что его выпустят за недоказанностью улик. Но я же свидетель! И машину их определили. Ну, думаю, дождусь, когда [77]будут выпускать этого вора, - разберусь на месте. Дождался. Выпускают его, а кругом менты. Он идет, улыбается и сразу в машину. Машина уехала - и с концами. А мне потом говори­ли, что за это «дело» ребята откупились 093-й (автомобиль ВАЗ-21093)... Я, конечно, мог обратиться в Ростове к «крутым», но подумал, что этого вора-то накажут, а я потом у этой новой «крыши» буду под контролем. Плюнул на все в итоге".

Незащищенность сельского предпринимателя нельзя объяснить лишь коррумпированностью низовых структур МВД, уголов­ными нравами, царящими в милицейской среде (характерно, что милицейский шантажист-насильник не только не потерял службу, но даже и не был наказан), или прямой смычкой ми­лиции с уголовниками. Основой для шантажа и насилия ока­зываются действующие административные и юридические нормы: "участковые с папками" или "мент-сержант какой-нибудь" всегда выступают от имени закона.

Действительно, предприниматель, особенно предпринима­тель мелкий, опутан таким количеством запретов и ограниче­ний в своей деятельности, что милицейскому шантажисту ни­когда не составляет труда придумать, по какому поводу "составить протокол". При этом шантажист рассчитывает, что предпри­ниматель непременно ведет операции в теневой сфере, и как раз и претендует на свою часть от нелегальных доходов. Речь идет именно о доле от нелегальных доходов, поскольку от ле­гального бизнеса, где на учете находится любое движение ре­сурсов, так просто кусок не отщипнешь. В теневой же сфере предприниматель перед угрозой рэкета оказывается практически беззащитен. Более того, действующее формальное законодатель­ство и необходимость вести теневые операции по сути дела прямо отдают его в руки шантажиста.

Наши соображения подтверждаются тем, что, будучи обы­денным явлением в жизни мелких сельских предпринимате­лей, уголовный или милицейский рэкет довольно редко упо­минается в рассказах фермеров и руководителей коллективных [78]хозяйств . Даже когда эта тема возникает, речь скорее идет о том, что крупное хозяйство все-таки защищено от прямых уголов­ных "наездов": "Рэкет нами не интересуется, поскольку мы -государственное предприятие, - рассказывает К.П., директор госптицесовхоза (Новгородская обл.)- - Был случай, приезжа­ли выколачивать долги. В Новгороде фирма такая была - «Нива», мы ей и задолжали. Зашел ко мне парень, спрашивает: «У вас КАМАЗы есть?». Я говорю: «Нет». Он: «А трактора?». «Трак­тора есть, старенькие». «А коровы есть?». Я говорю: «Есть». «Ну вот и хорошо: вы должны 130 тысяч - когда можно маши­ну пригонять за коровами?». Я отвечаю: «Да в любое время пригоняйте, только вместе с решением суда. Мы же госпредп­риятие, поэтому без решения суда я вам ничего отдать не могу». Он сразу все понял. А были бы мы акционерным обществом -они бы у нас и забрали, так они и делают. Потом я с этим долгом рассчитался маслом"1 . Этот случай, пожалуй, интере­сен тем, что показывает рэкет как некий механизм теневой юстиции, которая возникает как естественная составляющая всей системы теневых экономических отношений.

Руководители крупных коллективных хозяйств, редко под­вергаясь шантажу и вымогательству со стороны рэкетиров,

1 Впрочем, одно характерное свидетельство все же стоит привести: '"Мя­сом пытались торговать на Выползовском рынке, там на нас «наехали». По­требовали денег. Там даже к частникам сразу подходят и требуют платить. Там большой поселок и военный городок рядом. В Валдае весь рынок под контролем чеченцев и других кавказцев. Мясо заставляют продавать и сами скупают за копейки" (председатель кооператива, Новгородская обл.).

Один из наших респондентов поведал об интересном случае сотрудни­чества с бандитами: "Был у нас старый долг и неграмотно заключенный до­говор с энергетиками, от старого председателя остался. Они передали его бандитам. Приезжали ребята с золотыми цепями, пытались угрожать. Я им на это передал свой долг (были тут мне должны, не скажу, кто). В общем, остались друзьями. Сказали: будут проблемы - обращайтесь к нам. Но пока бог миловал, обращаться не приходилось" (СВ., директор кооператива, Нов­городская обл.).

[79]оказываются, впрочем, совершенно открыты для поборов со стороны непосредственного административного начальства: здесь процветает особенный, административный рэкет и шантаж: мы помним характерный случай (о нем поведал нам А., Рос­товская обл.), когда некий начальник, столкнувшись с фактом сокрытия части посевных площадей под подсолнечником, ни к каким оргвыводам не прибег, но попросту потребовал отгрузить часть полученного теневого урожая в свою пользу.

По мнению некоторых респондентов, теневые отношения между районным руководством и руководителями отдельных хозяйств складываются на основе еще прежних, советских связей и имеют, так сказать, исторический характер: "Связи между районным руководством и руководством колхоза сохранились, -рассказывает наша собеседница Н., учитель труда и черчения в сельской школе (Ростовская обл.). - Это старые связи. Наш председатель СХТ (сельхозтоварищество) раньше был предсе­дателем колхоза. Потом, когда колхоз стал распадаться на от­дельные товарищества, он стал руководителем одного из них. У него были старые связи, и его СХТ развернулось. А другие два распались, потому что у них не было связей, не было по­мощи. А помощь заключается в том, что наш председатель может брать кредиты. Там могут быть и незаконные дела какие-то, которые районное руководство покрывает. Вообще нашего пред­седателя районный глава администрации контролирует. Через своих людей узнает, сколько и чего собрали на полях, сколько начислили людям за работу, где чего утаили, припрятали. А потом использует эту информацию, чтобы держать председа­теля на коротком поводке. И если наш председатель укрывает часть продукции, сдает ее налево и не делится с районными шишками, то когда кредиты дают хозяйствам, так ему в райо­не напоминают о его делах, и никуда не денешься, приходит­ся подчиняться району. Какие там кредиты и куда идут - мы не знаем...".

Однако такая система взаимных (а в представлении учитель­ницы Н. - почти приятельских) услуг все в большей степени [80]приобретает черты жесткого и безличного рынка теневых ад­министративных решений, непосредственно влияющих на дви­жение сельскохозяйственной продукции и других ресурсов. Причем наиболее распространенным способом контролировать как легальные, так и теневые рынки является система адми­нистративных запретов и ограничений. Например, устанавли­ваются запреты или определенные квоты на вывоз продукции из района. Чтобы преодолеть этот барьер, надо платить, при­чем, по всей видимости, теневые платежи оказываются здесь более эффективны, чем легальные. По крайней мере, теневые посредники, скупающие продукцию на месте, никаких труд­ностей с вывозом ее за пределы района (и далее, за пределы страны) не испытывают: "Вот сейчас урожай не продашь куда хочешь, а есть постановление, которое запрещает вывозить сельхозпродукцию за пределы района. Только по отдельному разрешению. Я, например, работаю с подсолнечником по экс­портным контрактам с 1992 года с одной фирмой. У нее хоро­шая цена, я имел деньги на валютном счете, платил налоги. В прошлом году в первый раз вышло это постановление - не вывозить за пределы района... А продавать на Луговую, 9. Там находится наш Ростовский элеватор. (Ростовский элеватор, по некоторым свидетельствам, гигант-монополист теневой южно­российской коммерции, связанный с административными струк­турами области и районов. - Авт.) Расплачиваются там сплошь «черным налом». И по районам наделали таких структур. А перекупщики - ничего, свободно ездят и из других областей -Договариваются с властями" (И.Д., фермер, Ростовская обл.)

Таким образом, практически все наши собеседники увере­ны, что местные административные власти района не только не заинтересованы в борьбе с теневыми отношениями, но и намеренно создают для них наиболее благоприятные условия - с тем чтобы извлечь из теневых операций максимальную выгоду для себя. "У нынешней власти один принцип руководства - дать руководителям предприятий и хозяйств немного уворовать, а потом держать их под контролем. Проворовавшиеся [81]руководители, конечно, скорее пожертвуют всем своим хозяй­ством в пользу районной власти, чем пойдут под суд". Такова всеобщая формула современного административного рэкета, со знанием дела выраженная предпринимателем В.Ф., в прошлом руководящим работником районного управления сельского хо­зяйства.

Впрочем, было бы неправильно понимать, что местное на­чальство занимает позицию лишь пассивных потребителей те­невого рынка. Как видим из свидетельств о деятельности эле­ваторов, или о системе кредитования, или об организации новых хозяйств типа упомянутой нашими собеседниками МТС, на­чальство различных уровней, используя свои официальные статусы, стремится к постоянному расширению сферы тене­вых экономических операций. И эта агрессивная стратегия представляет определенную угрозу как для предпринимателей, так и для коллективных хозяйств. Существенный принцип та­кой политики предельно лаконично и четко выразил ростовс­кий фермер И.Д.: "Местная власть именно потому благоволит к руководителям коллективных хозяйств, что ими можно уп­равлять, и имущество колхозное - не их собственность, а зна­чит, его можно забрать". Такие далеко идущие планы состав­ляют, по мнению многих наших респондентов, основу политики властей в отношении современного сельскохозяйственного производства.

Выводы

1. Информация, полученная в ходе исследования, дает ос­нования утверждать: современное сельское хозяйство России опирается не только, а часто и не столько на легальные рынки капитала, орудий труда и рабочей силы, сколько на широко развитые теневые рынки этих факторов аграрного производ­ства. В некоторых случаях в нелегальный оборот попадает также и земля: при всем том, что ее купля-продажа законом не пре­дусмотрена вообще, в современной российской деревне существует не только теневой рынок арендных прав на мелкие уча­стки, но и теневой рынок административных решений, опре­деляющих судьбу больших земельных массивов. Судить о мас­штабах этого явления наши данные не позволяют, но наличие его явных симптомов сомнений не вызывает.

  1. Стихийное развитие сельских теневых рынков, как показывают свидетельства, имеющиеся в нашем распоряжении, сопровождается достаточно глубокими институциональными процессами. В постсоветской деревне возникает своя теневая юстиция, складывается свое специфическое контрактное право, заявляют о себе новые, отсутствовавшие при советской власти, агенты рыночных отношений - теневые купцы, теневые банкиры, поставщики теневых производственных услуг (частные микро-МТС), теневая рабочая сила. Есть все основания утверждать, что в деревне складывается новая - рыночная по своей природе - экономическая реальность, позволяющая многим людям не просто выживать, но и достаточно успешно развивать принадлежащие им хозяйства. Поэтому любые попытки обуздать эту нелегальную рыночную стихию методом административного нажима могут принести только вред и обернуться очередным движением вспять. Зарождающийся в теневой сфере новый экономический уклад имеет значительный потенциал, однако его реализация должна быть обеспечена соответствующими юридическими нормами, которые в наибольшей степени способствовали бы его легализации.
  2. Судя по высказываниям наших собеседников, новые агенты сельских стихийных теневых рынков обладают относительной - порой значительной - самостоятельностью по отношению к сохранившимся с советских времен и приспособившимся к новым условиям нелегальным бюрократическим рынкам. Однако пока Два этих рыночно-теневых сегмента составляют все же единую систему; новые игроки оказываются нередко вынужденными вступать со старыми (чиновниками) в нелегальные или
    полулегальные отношения, покупая нужные им административные решения или оплачивая невмешательство чиновников в их повседневную хозяйственную жизнь. Кроме того, экономическая деятельность за пределами правового поля неизбежно обора­чивается зависимостью от правоохранительных органов, извле­кающих из этого факта определенную теневую ренту и даже более того, нередко действующих в тесном взаимовыгодном контакте с откровенным криминалом.
  1. При всем том, что частный капитал проникает на сельские теневые рынки (субсидирование закупок неучтенной продукции, частное кредитование и т. п.), приток этого капитала остается относительно незначительным. При сохраняющейся в деревне практике административного управления хозяйственными процессами и отсутствии надежно гарантированных прав собственности (прежде всего на землю) крупный капитал, без которого деревне, видимо, не встать прочно на ноги, сюда не идет и не пойдет. Косвенно об этом свидетельствует практика
    государственных кредитных капиталовложений, которые по каналам бюрократических рынков нередко направляются в заведомо неперспективные хозяйства, чтобы затем быть списанными. Картина прогрессирующего развала таких хозяйств, процветающее в них воровство, о чем поведали наши собеседники, -
    это едва ли не самые красноречивые свидетельства как заинтересованности чиновничества в сохранении административного управления сельской экономикой и сопутствующих ему теневых рынков административных решений, так и крайней расточительности и бесперспективности такого способа управления.
  2. Возникновение в российской деревне параллельно с бюрократическим рынком теневых рынков различных факторов производства (капитала, труда и др.) можно рассматривать как существенные шаги в сторону свободной экономики. И все-таки их значение не следует переоценивать. Во-первых, как показывают свидетельства наших респондентов, этот рыночно-теневой сектор, будучи мелкотоварным, находится на периферии сельской экономики; возможности приложения капитала (а значит, и перспективы его роста) здесь ограничены

[84]Во-вторых, многие индивидуальные сельские производители зависят от ресурсов коллективных хозяйств; самостоятельно выжить им было бы непросто. В-третьих (и это, быть может, самое главное), среди сельских предпринимателей и в кресть­янских хозяйствах, не испытывающих давления налогового пресса, не обнаруживается каких-либо явных симптомов, свидетель­ствующих о потребности в переходе от нынешних теневых по­рядков к порядку правовому, без которого становление разви­той рыночной экономики попросту немыслимо. В совокупности же все это означает, что без преобразования нынешних - чрез­вычайно неопределенных и запутанных - отношений собствен­ности российское сельское хозяйство имеет очень немного шансов выбраться из того промежуточного состояния между колхоз­ной и рыночной системами, в котором оно сегодня находится. Что касается теневых отношений, то они при таком состоянии скорее органичны, чем противоестественны.

КОРРУПЦИЯ И ТЕНЕВАЯ ЭКОНОМИКА В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ РОССИЙСКОГО ГОРОЖАНИНА

[86-88]

Сделки с чиновником

Теневые экономические отношения в деревне и в крупном городе проявляются по-разному и потому требуют от исследо­вателя разных подходов. Главным героем нашего повествова­ния о современной русской деревне был сельский производи­тель, и это естественно, поскольку каждый из сельских респондентов сам в той или иной мере занят теневым произ­водством и сбытом сельскохозяйственной продукции, а значит, и хозяйственный опыт, и знания, отразившиеся в интервью, у большинства из них вполне совпадают, создавая широкий массив интегрированной информации, причем именно о производствен­ной сфере. Что же касается тех сторон повседневной жизни, которые относятся к сфере непроизводственных отношений, -таких, как административное управление, образование, меди­цинское обслуживание и т. п., - то в сознании сельского жи­теля они слабо связываются с проблемами теневой экономики и, соответственно, суждения о них не дают исследователю Достаточного материала для обобщений1 . Исключение состав-

1 Последнее обстоятельство, быть может, объясняется тем, что в деревне Процесс теневой либерализации и коммерциализации в непроизводственной сфере идет значительно медленнее, чем в производственной, что, в свою очередь, связано, видимо, с весьма низким жизненным уровнем большинства сельс­кого населения. На теневые платежи здесь просто не хватает денег, а пото­му и вопроса - платить или не платить - чаще всего не возникает.

При постановке соответствующей задачи и применении соответствую­щего инструментария участие в теневой экономике городских предприятий промышленности и торговли может, конечно, стать объектом специального изучения, о чем свидетельствует ряд весьма успешно проведенных исследо­ваний. См.: Долгопятова Т. Г. и др. Указ. соч.; Косалс Л., Рывкина Р. Указ. соч.; Радаев В. Указ. соч. Однако мы перед собой такую задачу не ставили, в том числе и потому, что используемый нами социологический инструмен­тарий не позволяет подступиться к ней сколько-нибудь основательно.

[89]

ляют взаимоотношения с органами милиции, и потому об этой стороне сельской жизни мы смогли подробно рассказать в пре­дыдущей главе.

В городе - иначе. Совокупный производственный опыт го­родских жителей несравненно шире по содержанию, а потому неизбежно оказывается и неоднородным, и разрозненным, и как раз о нем-то в связи с теневыми экономическими отноше­ниями респонденты говорят относительно редко и мало (что, возможно, определяется также значительно большей, чем в деревне, вероятностью санкций за незаконную деятельность) . Напротив, нелегальная экономическая практика в непроизвод­ственной сфере (и прежде всего - коррупция, взяточничество) занимает значительное место в повседневной жизни российс­кого горожанина. И тут совершенно естественным образом в общей картине теневых экономических отношений на первый план выходит фигура государственного (или муниципального) служащего. Этот герой может занимать различные кресла и кабинеты, носить цивильное платье, белый халат врача или милицейский (а хоть и военный) мундир, но во всех случаях он выступает именно в роли коррумпированного государственного

[90]

чиновника, с которым многим российским горожанам понево­ле приходится иметь дело.

По свидетельствам наших собеседников, наиболее часто с яиновниками-взяточниками приходится сталкиваться предста­вителям бизнеса. Поэтому, приступая к рассмотрению повсед-невной теневой экономической практики российского горожа­нина, мы и начинаем с того явления, о котором наши респонденты упоминают чаще всего и о котором склонны рассуждать наи­более подробно, - с теневых сделок между чиновниками и предпринимателями. Это кажется тем более целесообразным, что полученные конкретные свидетельства позволяют поста­вить ряд принципиальных вопросов - в частности, вопрос о рациональной экономической природе коррупционных сделок и об их институциональной самоорганизации.

Чиновник и бизнес. Практика мздоимства

Так сложилось исторически, что административный бюро­кратический аппарат с коммунистических времен сохранил в российском государстве свои распорядительные функции. До сих пор, исполняя законы, он стремится предельно зарегули­ровать права собственности, искусственно создать дефицит прав, четко соблюдая при этом собственные корпоративные интере­сы, то есть приторговывая различными лицензиями и други­ми решениями и получая при этом своеобразную ренту1 . И все же, хотя явление это само по себе не ново, современные эко­номико-правовые функции бюрократии по сравнению с ком­мунистическими временами значительно изменились.

1 В научной литературе подобные явления иногда рассматриваются как бюрократическая рента, присущая любым административным системам, См., например: Buchanan J.M. Rent Seeking and Profit Seeking // Toward a Theory of the Rent-Seeking Society / Ed. J.M. Buchanan, R.D. Tollison, G. Tullock. Texas: A&M University Press, 1980. P. 3.

[91]

В советскую эпоху все без исключения агенты администра­тивных торгов, на которых продавались и покупались хозяй­ственные решения, выступали от имени того или иного субъекта государственной плановой экономической системы. Частные интересы проявляли себя лишь как параллельный, теневой мотив сделки. Теперь же непосредственным потребителем результа­тов административного решения сплошь и рядом оказывается частное лицо, юридический собственник, предприниматель. Частная выгода становится единственным мотивом его обра­щения к властям. И во взаимоотношениях с ним представи­тель власти, распоряжающийся неким капиталом администра­тивных решений, имеет возможность инвестировать этот капитал в частный бизнес и получать собственную частную выгоду. "Чиновник в наше время - лучший эксперт по бизнесу, - го­ворит москвич О.В., имеющий небольшое торгово-производ­ственное предприятие. - Он лучше меня знает, сколько я зара­ботаю, и когда я прихожу за разрешением на торговлю, вменяет мне такую взятку, которая (по обстоятельствам) точно соот­ветствует десяти, пятнадцати или двадцати процентам буду­щей прибыли. Я открыл точку - и он в деле".

Юридическое, конституционное право - по сути дела, един­ственный товар, которым чиновники всех уровней и админис­тративный аппарат в целом распоряжаются монопольно. Ни­чего другого, никакой другой собственности у них сегодня нет, но чтобы жестко контролировать любые легальные рынки, ничего другого и не требуется: искусственно созданный дефицит ле­гальных возможностей - самый доходный способ бюрократи­чески-теневого управления.

Эта общая экономико-правовая ситуация предопределяет сегодня отношение не только чиновника к бизнесмену, но и бизнесмена к чиновнику. "Чиновник тоже хочет есть, и с этим надо считаться, - говорит московский экономист Л.И., участву­ющий в небольшом коммерческом предприятии. - Если адми­нистрация контролирует рынок, то договариваться с ними вы­годнее, чем конфликтовать. Даже если я прав, - никогда не спорь.

[92]

Начнешь спорить, все завалишь. Прав или не прав, чиновник все равно поступит по-своему. Он хочет иметь свою долю, и это святое! А потому проще всего достать бумажник и запла­тить. Или оформить его племянницу к себе на фирму". По­ставленные в условия жесткой зависимости от административных решений, предприниматели во многих случаях ищут и нахо­дят пути для развития своего дела не в оптимальной органи­зации законных рыночных операций и открытой конкуренции, но в теневых сделках с чиновниками, способными освободить их от ответственности, когда нарушается закон, предоставить льготные возможности и - в то же время - создать непреодо­лимые препятствия на пути конкурентов. Таким образом, те­невой бизнес и коррумпированная бюрократия оказываются кровно заинтересованными друг в друге, сделки между ними приобретают характер постоянного экономического сотрудни­чества, которое требует соответствующей рациональной орга­низации и институционального оформления.

Посмотрим теперь, как складываются взаимоотношения между чиновником и предпринимателем на разных стадиях ведения бизнеса и каковы конкретные механизмы этих взаимоотноше­ний.

Огромным спросом в условиях рыночной экономики пользуется само право на предпринимательскую деятельность. И право это в России можно получить только из рук чиновника. То есть предприниматель встречается с ним еще до того, как сделаны первые шаги в бизнесе, причем встреча, как свидетельствуют наши собеседники, происходит не на легальном поле, но в те­невой сфере, где законные права покупаются или, вернее, вы­купаются за взятку. "Если необходимо решить какой-то воп­рос в администрации по поводу выдачи разрешения на какой-либо вид деятельности, на торговлю и прочее, то у административ­ных работников найдется масса «объективных» причин для того, чтобы притормозить это дело, затянуть. Но все это сводится только к одному - вымогательству", - считает, например, Ю.Н, Менеджер коммерческой фирмы из Ростова-на-Дону.

[93]

Таких свидетельств в нашем распоряжении немало: даже люди, далекие от бизнеса, порой прекрасно осведомлены о том, что открытие магазина или, скажем, бензоколонки без взятки чи­новнику попросту немыслимо. Но что такое взятка в экономи­ческом смысле? Ведь если речь идет о вымогательстве, как считает Ю.Н., то такую сделку никак нельзя считать добро­вольным и равноправным экономическим обменом; тут, вроде бы, более правомерно говорить об одностороннем криминаль­ном акте, шантаже или даже прямом грабеже, то есть анали­зировать ситуацию не в экономической, а в юридической плоско­сти. Однако в реальной жизни ни один из опрошенных нами предпринимателей формально-юридической логикой не руко­водствуется. Никто из них и словом не обмолвился даже о ги­потетической перспективе судебной тяжбы с чиновником, ущем­ляющим их законные права. Они не протестуют против сложившейся практики, понимая свое бессилие, а приспосаб­ливаются к ней и, подобно уже знакомому нам москвичу Л.И., ищут и находят в ней свою выгоду. И именно такое поведение предпринимателей оставляет нас в границах экономических отношений и, соответственно, чисто экономического анализа явления.

Соглашаясь платить чиновнику уже на стадии открытия своего дела, предприниматель руководствуется не формальным юри­дическим правом, которое в сфере теневых отношений не мо­жет найти никакого применения, но нормами права обычного, согласно которым решение чиновника воспринимается как особый товар, имеющий свою цену. Интерес же предпринимателя за­ключается в том, чтобы купить этот товар и подешевле, и с наименьшими трансакционными издержками1 .

1 Теоретический вопрос, который здесь возникает, чрезвычайно важен для правильного понимания эмпирического материала, содержащегося в расска­зах наших собеседников. Если бы мы оценивали ситуацию с точки зрения формального права, то должны были бы признать, что де-юре разрешение на открытие бизнеса, которое чиновник продает за взятку, не является товаром, но относится к категории "общественных благ", равный доступ к кото­рым имеют все без исключения граждане (в том числе и любой предприни­матель). Но при рассмотрении реальной экономической практики разговор о том, кому права принадлежат де-юре, имеет абстрактно-академический характер, тогда как де-факто правами распоряжается тот, кто имеет возмож­ность вынести их на рынок в качестве товара. И потребитель, соглашаясь купить этот товар, на деле подтверждает факт его принадлежности чинов­нику. В конце концов, рыночная сделка в том и заключается, что продавец и Покупатель к взаимной выгоде договариваются о том, кого они считают на­стоящим владельцем товара и кого будут считать владельцем в будущем.

[94]

Вместе с тем вопрос об издержках, которые несут или которые могут понести операторы теневого рынка в процессе купли-продажи административных решений, касается не только по­купателей этих решений, но и их продавцов.

По-видимому, первой и главной заботой при оформлении теневых сделок является их безопасность. Не в последнюю очередь именно с этим связано, наверное, широкое распрост­ранение памятного нам по советским временам своеобразного бартерного обмена между предпринимателем и чиновником, когда платеж принимает форму взаимной услуги или подарка. "Мне, например, пришлось в свое время дарить администрации го­рода автомобильные колеса, чтобы мне дали разрешение на торговлю, - рассказывает ростовчанин Е.М. - Мало того, они еще и выбирают, что им лучше взять в качестве подарка. Так получается, что работники администрации с каждого тянут то, что им необходимо: у одного парня на рынке «попросили» ко­леса для ВАЗ 21099, у другого коробку передач, у третьего автомагнитолу". И это свидетельство, как ниже увидим, отнюдь не единственное.

Большинство наших собеседников-предпринимателей пока­зывают, что прекрасно ориентируются в переплетении взаим­ных интересов и противоречий бизнеса и властной админист­рации. И это несмотря на то, что из соображений безопасности сведения о ценах и форме расчетов, принятых при теневых сделках

[95]

с чиновниками, не обнародуются открыто, но распространя­ются "из уст в уста" в процессе неформального общения. Эф­фективность теневой сделки зависит от наличия или отсутствия такого рода знаний: "свой человек", осведомленный, "где, что и почем", усвоивший язык корпоративного общения, принятый в среде чиновников, может в большей степени рассчитывать на успех, чем "чужой". От "человека с улицы" взятку могут и не принять, более того, сама попытка дать ее может оказаться серьезной тактической ошибкой, способной насторожить чи­новника и существенно затруднить получение нужного реше­ния. Понимая эти особенности теневого рынка, потенциаль­ный предприниматель, не имеющий необходимого "капитала неформальных связей", бывает даже вынужден совсем отка­заться от намерения открыть свой бизнес, как это произошло, например, с уже знакомым нам Ю.Н., который на вопрос, хо­тел бы он открыть собственное дело и что ему мешает, отве­тил: "Для этого мне нужны связи среди чиновников и капи­тал, чтобы их кормить".

Будучи менеджером коммерческой фирмы, Ю.Н. понимает, что вступление в бизнес не есть одноразовая сделка предпри­нимателя с государственным или муниципальным служащим. "Кормить" чиновника приходится и во все последующее вре­мя. Даже уплатив соответствующую взятку и открыв свое дело, бизнесмен не покидает (и не может покинуть) рынок админи­стративных решений; он получает не полную свободу эконо­мического маневра, но лишь некоторый ограниченный "раци­он прав", границы которого всегда упираются в интересы государственной или местной администрации. Бюрократия никогда не оставляет бизнес своим корыстным вниманием, она постоянно присутствует во всех коммерческих начинаниях -явно или незримо. Можно без особой натяжки сказать, что любая российская фирма всегда есть вынужденное "совместное пред­приятие" с чиновником, который смотрит на коммерсанта как на вечно обязанного ему партнера. "Ресторан наш - лакомый кусок для всевозможных чиновников, - рассказывает Т.Е., хо-

[96]

зяйка уфимского ресторана. - Сами понимаете, какой здесь простор для вымогательств... В последнее время тетки из тор­гового отдела администрации повадились к нам ходить со своими гостями. Вот и сидишь с ними, водку жрешь, хоть и не хочет­ся. Пришли, поели, один богатый мужик, который с ними был, достает кошелек, а эта баба ему: «Нет-нет, уберите, это же я вас пригласила». Я думаю: ну, раз ты пригласила, то ты и пла­ти, а я здесь при чем? И не скажешь ничего. Как-то раз меня не было, а моя сотрудница психанула и потребовала с них деньги. Потом столько на нас неприятностей свалилось! Долго не могли оправиться".

Подобный взгляд на фирму как на дочернее предприятие администрации, обязанное ей самим фактом своего существо­вания, равно как и возможностью настоящего и будущего бла­гополучия, судя по свидетельствам наших собеседников, ши­роко распространен среди чиновников. Разумеется, формы и способы подобного "партнерства" могут быть при этом самы­ми разными. "Когда префектура собирается на какие-нибудь конференции, нас включают в состав организаторов, - расска­зывает, например, москвич М.Ю., владелец не крупного, но успешного (двухмиллионный долларовый оборот) производствен­ного предприятия. - Мы берем на себя львиную долю расхо­дов по проведению этого мероприятия, включая банкет для всей команды". Заметим, что расходы такого рода не являются пря­мым платежом чиновнику за какую-то его конкретную услугу, как это бывает, скажем, при регистрации фирмы. В этом слу­чае административный аппарат стремится сделать взятку пер­манентным явлением, некоторым образом формализовать и даже легализовать ее, "встроить" в общую структуру своей деятель­ности, превратить фирму в постоянного донора, обеспечиваю­щего в одном случае проведение банкета, в другом - ремонт служебного автомобиля, в третьем - ремонт конторских поме­щений. И предприниматели вынуждены идти на такое "сотруд­ничество".

[97]

Однако говорить здесь об односторонней выгоде чиновни­ка у нас еще меньше оснований, чем в случае регистрации. Слово "вымогательство", оброненное хозяйкой ресторана из Уфы, опять-таки не должно нас вводить в заблуждение. И для нее, и для ее коллег по бизнесу услуги чиновникам, а точнее - свя­занные с ними расходы, вовсе не являются чистыми убытка­ми. В существующей экономико-правовой ситуации, когда права предпринимателя очерчены весьма неопределенно и нет усло­вий для их защиты в суде1 , затраты на обеспечение "добрых" отношений с административной властью могут расцениваться как эффективные издержки, дающие важную гарантию разви­тия и безопасности бизнеса. "Если очень захотеть, меня все­гда можно прижать к ногтю, - признается экономист Л.И. -Нельзя успешно вести дело и соблюдать существующие зако­ны. Да их никто и не соблюдает". И именно поэтому, резюми­рует он, "каждый стремится договариваться с чиновниками".

Чиновник же, со своей стороны, должен быть заинтересо­ван в стабильности и безопасности фирмы, которую он может постоянно "доить". Здесь его отношения с предпринимателем опять принимают вид взаимовыгодной сделки, а в качестве товара теперь фигурируют гарантии стабильного бизнеса. "От пре­фектуры за определенную мзду мы получаем своеобразную «крышу», суть которой заключается в принципе «помочь - значит не навредить», - говорит студент В., работающий заместите­лем директора отдела реализации частного производственно­го предприятия. - Основная поддержка - что они не суют палки в колеса. За это приходится платить, и это уже достаточно крупные

1 К возможности защиты своих прав в суде предприниматели вообще от­носятся весьма скептически. Вот, например, суждение москвича К.В, работ­ника агентства недвижимости, имевшего в прошлом собственный бизнес: "Открыть уголовное дело даже в очевидных случаях явного мошенничества или, скажем, невозврата долга, подтвержденного расписками, стоит полто­ры-две тысячи долларов. Ты как заявитель можешь еще и пострадать, если не заплатишь".

[98]

вложения, правда, в завуалированной форме. В частности, это участие в мероприятиях, которые не приносят никакого дохо­да фирме, но идут на пользу родной префектуре. Участие только в одном из летних мероприятий обошлось нам в 170 тысяч рублей. Еще одна форма - это устройство банкета в самой префектуре полностью за счет фирмы. Это, конечно, дешевле, но тоже деньги хорошие. Я молчу про коньяк, шампанское и прочие конфеты и цветы".

Тот факт, что все эти платежи являются, по сути дела, взят­кой, но "в завуалированной форме", а опыт различных фирм так похож, еще раз напоминает нам о строгих правилах, обес­печивающих безопасность теневых сделок. Но если безопас­ность - основная забота бюрократии, то главная забота пред­принимателя - минимизация прочих трансакционных издержек, связанных с теневыми операциями. Снизить же эти издержки можно лишь в том случае, если рационально их организовать, ввести в отношения с чиновником элементы контрактного права, превратить непредсказуемый административный произвол в рассчитанную коммерческую операцию, включить в состав своего бизнеса. "Если знаешь заранее, кому, когда и сколько придет­ся дать, то в этом нет ничего страшного, - считает предпри­ниматель О.В. - Такие расходы можно включить в общую каль­куляцию, - и это уже проблемы экономики".

Четкие правила поведения на теневом рынке, своеобразный "теневой порядок" заранее никем не планируется и не програм­мируется, а вырастает из живой экономической практики и закрепляется в обычае. Более того, следуя необходимости под­держивать этот стихийно возникающий порядок, предприятия в Дальнейшем бывают вынуждены осуществлять и определен­ные структурные инновации: например, принимать на работу специально обученных профессионалов, которые берут на себя обязанность регулировать (в том числе и посредством взятки) взаимоотношения с любыми государственными органами и службами.

[99]

По этому поводу приведем пространный рассказ уже знако­мой нам Т.Е., хозяйки ресторана из Уфы, - о том, как ей при­ходилось сталкиваться с произволом инспекторов санитарно-эпидемиологической службы и пожарной инспекции, которые, по выражению одного из наших респондентов, являются "наи­более хищным отрядом всей чиновной стаи". Найденный на­шей собеседницей выход из, казалось бы, безысходной ситуа­ции проясняет весьма важные особенности сделки с чиновником.

"СЭС устроила проверку, - рассказывает Т.Е., - причем сами же они признают, что их ГОСТы невозможно выполнить. По­этому все на их усмотрение: хотят - закроют, хотят - нет. Мне очень долго не давали разрешение на открытие кухни. Потом я их уговорила, мне сказали: поставьте тут перегородку, тут... То же самое было с пожарниками... Пришел начальник пожар­ной охраны и заявил, что у нас стены не из того материала. Хотя в этом помещении еще при советской власти было кафе, и кто-то же его принимал, значит, все соответствовало. Я его сразу спросила: «Сколько вы хотите?». Он стал уходить от от­вета. Потом ему не понравились плафоны у нас в подсобке. И сразу - закрывать. В результате получается так: мы его кор­мим, вместе выпиваем, - и он уходит. Выясняется, что закры­вать не обязательно. Но тут надо быть психологом, потому что перед кем-то нужно поплакать, на кого-то - наехать. С этими инстанциями не хватает никаких нервов сражаться. Пришлось мне специально брать такого «психолога», исполнительного директора, чтобы он взял на себя работу посредника, - и только так можно работать более или менее спокойно".

Профессиональный посредник не сражается с представите­лем власти, но берет на себя организацию сделки с ним. Сви­детельство Т.Е. показывает, в чем такая сделка заключается: если существуют обязательные правила (упомянутые ГОСТы), следовать которым в принципе невозможно, чиновник может оградить фирму от их действия (в рассказе нашей собеседни­цы именно это и делают работники пожарного и санитарно-эпидемиологического надзора). Иными словами, чиновник со

[100]

своей стороны тоже принимает на себя роль посредника - только в данном случае между законом и бизнесом - и в конце кон­цов решает дело в пользу бизнеса. Понятно, что услуга такого рода имеет рыночную цену, о которой эти два посредника -представитель фирмы и представитель власти - и договарива­ются между собой.

Необходимость структурных инноваций, которые могли бы обеспечить оптимальную организацию взаимоотношений с го­сударственными и муниципальными администрациями, признается многими нашими собеседниками. Интересен в этом смысле опыт уже знакомого нам М.Ю. Тот уровень, на котором он ведет дело (двухмиллионный годовой оборот в долларах), и те методы, которые он использует, позволяют ему сделать весьма харак­терное заявление:

"Сегодня меня лично коррупция не достает, хотя я не могу отрицать ее масштабов. Может, просто потому, что за время работы я изучил ее досконально и просто знаю, как надо по­ступать в тех или иных случаях... Чтобы различные подразде­ления администрации округа нам не мешали, на нашем пред­приятии введена специальная штатная единица «специалиста по работе с государственными органами». Это человек, кото­рый может подружиться с любым сотрудником этих учрежде­ний. У нас на этой должности женщина. Она регулярно посе­щает эти структуры, приносит что-нибудь к чаю и «советуется», разговаривает с ними по душам. Поэтому, когда, допустим, к нам предъявляются какие-то претензии, наш сотрудник офор­мляет необходимый пакет документов... и предоставляет по назначению. И этого достаточно, никаких взяток не надо. В такой форме мы имеем дело не со взяточниками, которые бе-РУт у нас деньги и боятся и нас, и собственной тени, а с дру­зьями, с которыми приятно пообщаться за чашечкой чая".

Никто из других наших респондентов, занимающихся пред­принимательской деятельностью, не подтвердил, что можно Улаживать дела с бюрократией без взятки, ограничившись "чашечкой чая". Более того, приведенный рассказ М.Ю. в этом

[101]

смысле явно противоречит, на первый взгляд, некоторым дру­гим его свидетельствам. Но, если вдуматься, никакого проти­воречия тут нет. Просто посредник стал сегодня фигурой, обес­печивающей не только выгоды бизнеса, но и безопасность чиновника. Последний заинтересован в том, чтобы предельно сузить круг лиц, вовлеченных в теневые контакты, перевести официально-безличные отношения в лично-доверительные. Ведь в противном случае, как хорошо объяснил нам М.Ю., чинов­ники "боятся и нас, и собственной тени". Не удивительно по­этому, что институт профессионального посредничества полу­чил столь широкое распространение: даже в нашей не очень обширной выборке оказался человек, который сам является таким посредником. Правда, стиль его деятельности несколько иной и более привычный по сравнению с тем, который мы только что наблюдали. "Сейчас в мои функции входят отношения с Центробанком, - рассказывает М.Л., работник одного из мос­ковских частных банков. - Я не могу сказать, что ЦБ берет взятки, но дорогие подарки при каждом посещении ЦБ, тем более по праздникам, - это обязательно. Например, новогод­няя корзина с шампанским, кофе, конфетами - 4000 рублей"1 . Однако масштабы теневых рынков в современной России таковы, что усилий подобных посредников для согласования интересов бизнеса и чиновничества уже недостаточно. Поэто­му наряду с персональным посредничеством возникают целые посреднические фирмы, имеющие вполне легальный статус, но по сути предназначенные для повышения эффективности и

1 Гастрономические поборы приобретают иногда и вовсе абсурдную форму Например, один из наших респондентов таким образом вынужден выкупать.-собственную зарплату! "Работаю я в пароходстве, - рассказывает Р.И., судо­водитель-механик из Уфы. - Это не работа, а песня. Как мы зарплату полу­чаем? Звонишь в выплатной пункт: «Есть деньги?». Говорят: «Заезжай, мо­жет, будут». Идешь покупаешь гостинец: духи, водку, рыбу, колбасу - тогда дадут деньги; если нет, то получишь после всех, через месяц. Все уже при­выкли к этому, почти и не замечаем".

[102]

безопасности теневых сделок. Наши собеседники довольно часто упоминают о деятельности таких "буферных" фирм, пристра­ивающихся к самым разным государственным структурам. Но все же наиболее охотно и подробно они рассказывают о них в связи с таможней, которую считают одной из самых коррум­пированных государственных служб.

Сошлемся еще раз на свидетельство уже хорошо знакомого нам М.Ю., имеющего в данном отношении богатый собствен­ный опыт. "Российская таможня, - утверждает он, - без взя­ток жить просто не может. Если в Германии общение с тамож­ней занимает несколько минут, то в России - минимум несколько дней, при этом приходится заплатить дополнительные деньги. Раньше было примитивно: перед каждым кабинетом всегда стояла очередь, в которой «первыми» всегда были одни и те же люди, с которыми можно было за деньги договориться. А без такой договоренности пришлось бы бог знает сколько там терять время". Однако со временем ситуация изменилась. "Постепенно, - про­должает наш собеседник, - сформировалась сеть услуг: дан­ная фирма организует вам растаможку, за вознаграждение, ес­тественно. Эти посреднические структуры постепенно взяли под себя и карго, то есть обеспечивают сразу и таможенные, и транспортные услуги. Теперь это уже приняло вполне циви­лизованные формы, и за это не жалко платить. Причем суще­ствует конкуренция таких компаний. Практически без их по­мощи оформить документы невозможно, или, по крайней мере, очень трудно. Из-за этого я вынужден содержать в отделе экс­педирования человека, который занимается только таможней. Этот человек прошел специальное обучение, и только благо­даря этому нам удается противостоять незаконным поборам со стороны таможенников".

Этот рассказ интересен не только тем, что знакомит нас с Новым персонажем, - посредником, связанным не с чиновни­ком непосредственно, а с фирмой (или фирмами), которая сама является посредником. Происшедшие на таможне институциональные перемены вполне устраивают нашего респондента:

[103]

"цивилизованные формы" позволяют "противостоять незакон­ным поборам". Но при этом в его сознании само представле­ние о законном и незаконном соответствует уже не столько букве юридического кодекса, остающегося недостижимым идеалом (причем идеал находится в далекой Германии, где "общение с таможней занимает несколько минут"), но практическим нор­мам обычного права. Законными для нашего собеседника ока­зываются те коррупционные издержки, которые предсказуемы, поскольку связаны с деятельностью рационально организованных посреднических фирм, а незаконными - любые непредсказуе­мые, неупорядоченные, "дикие" поборы.

Таковы некоторые особенности взаимоотношений между чиновником и предпринимателем в современной России. Под­черкиваем - лишь некоторые. Потому что пока мы говорили, в основном, лишь о том, как государственный аппарат использует свое положение и свои возможности для того, чтобы прода­вать предпринимателям их собственные законные права, неле­гально торговать разрешениями на легальную деятельность. Речь шла о явлении, которое в старые времена обозначалось сло­вом "мздоимство". Сюда же - с определенными оговорками -можно отнести и широко представленную в рассказах наших собеседников практику оплаты услуг бюрократии, позволяю­щую бизнесу освобождаться от необходимости следовать мно­гочисленным неудобным, а порой и просто невыполнимым, нормам и правилам, нарушение которых юридически не нака­зуемо, но по своим последствиям может оказаться разруши­тельным для бизнеса. Однако мздоимством чиновника его те­невые отношения с предпринимателем отнюдь не исчерпываются.

Чиновник и бизнес. Практика лихоимства

До сих пор мы знакомились лишь с тем минимальным ры­ночным пространством, где происходят сделки, инициирован­ные самими чиновниками: предприниматель здесь выступает в скромной роли покупателя товаров (прав) первой необходи-

[104]

мости, без которых невозможно начать и вести бизнес. Вместе с тем наши собеседники неоднократно указывают на слу­чаи, когда инициатива исходит от самих бизнесменов, предла­гающих представителям власти взаимовыгодные сделки в обход закона. В подобных случаях, видимо, следует говорить уже не о мздоимстве, но о злонамеренном лихоимстве. Употребляя это слово, мы и будем иметь в виду такую форму коррупции госу­дарственных служащих, при которой они вступают в сговор с заведомыми нарушителями действующих юридических норм и помогают им совершить правонарушение или уйти от ответ­ственности за уже совершенные деяния, получая при этом оп­ределенное вознаграждение.

На первый взгляд, действия чиновника, который соучаству­ет в преступлении или покрывает преступника, по своей эко­номико-правовой сути мало чем отличаются от практики "ко­пеечной" торговли разрешениями и лицензиями - за пару автомобильных колес или за автомагнитолу. Действительно, в обоих случаях мы имеем дело с теневой "приватизацией" и пос­ледующей продажей прав, которые чиновнику не принадлежат. Однако есть и существенная разница. Если в первом случае речь идет просто о коррупции, то во втором - о коррупции, сочетающейся с теневым бизнесом, в котором коррупционер выступает партнером предпринимателя на правах владельца и инвестора административного капитала.

И все же мздоимство и лихоимство - не разнородные явле­ния, но лишь разные сегменты одного теневого рынка, четкую границу между которыми провести чрезвычайно трудно. Их органическая близость и существенные различия хорошо про­являются в некоторых переходных, промежуточных вариантах, с которыми знакомят нас наши собеседники. Об одном из них повествует ростовчанин В.Ю., заместитель директора частно­го производственного предприятия.

"У нас установилось своеобразное «сотрудничество» со служ­бой занятости, - начинает он свой обстоятельный рассказ. -Некоторые предприятия города и области участвуют ежегодно

[105]

в тендере на трудоустройство новых работников на своем пред­приятии - по сути, речь о создании новых рабочих мест. Для этого нужно заручиться поддержкой высоких чинов городско­го или районного начальства. Этот конкурс - конкурс только на бумаге, а реальный конкурс заключается в том, кто из ру­ководителей предприятий больше даст чиновнику, который распределяет эти средства. Чиновник пишет бумагу о том, что «мы (администрация) не против того, что данному предприя­тию будут перечислены средства на создание рабочих мест». Контроль в данном случае возлагается на органы милиции, которым нам также приходится кое-что «отстегивать», для того чтобы не приезжали с проверками, сколько реально у нас лю­дей работает, и кто они. Мы им платим, например, строймате­риалами.

Подобный тендер, - продолжает наш собеседник, - это льгот­ный, очень льготный кредит, для того чтобы создать новые рабочие места. Он, как правило, дается на год, и наш руководитель должен отчитываться за использованные средства. Для нас этот кре­дит - от пятисот тысяч до миллиона рублей на год. Его дают по частям. Казалось бы, обернуть этот кредит в свою личную пользу сложно - отчетность серьезная. Поэтому мы, например, укрепляем «периметр» предприятия - или попросту забор, улуч­шаем подъездные пути... (респондент имеет в виду, что создается видимость работы, для чего избираются такие виды деятель­ности, результаты которых с трудом поддаются объективной оценке. - Авт.). Мы отчитываемся за средства, а потом нам могут передать деньги на увеличение мощностей, на средние и капитальные ремонты. Естественно, есть каналы для обна­личивания денег в свой карман. Например, можно покупать официально новый двигатель, а можно отремонтировать ста­рый, а разницу положить себе в карман. Можно покупать какие-то материалы, необходимые для обустройства завода (железо, шифер и пр.), а можно использовать те же матери­алы, которые мы получаем по бартеру за кирпич. Способов много".

[106]

На этом примере отчетливо видно, как элементарное, "про­стодушное" мздоимство бюрократии сочетается уже с теневы­ми манипуляциями значительными общественными ресурсами. На первый взгляд, предприниматель за взятку выкупает у пред­ставителей власти лишь свое законное право на кредит (как ранее, возможно, выкупил законное право на регистрацию фирмы). Но в рассматриваемой ситуации право это данному предприя­тию изначально не принадлежит - его надо выиграть в борьбе с конкурентами. И в результате сделки с чиновником предпри­ниматель покупает уже не только и не столько законное пра­во, но некую привилегию, возможность отстранить конкурен­тов, получить монополию на кредит. Чиновник же, решая, куда направить общественные ресурсы, руководствуется не интересами общества, но лишь собственной частной выгодой и принима­ет решение в пользу того, кто готов заплатить за него дороже и во всех отношениях является наиболее надежным партне­ром. Понятно, что при этом бизнес, который не вовлечен в операции на теневом рынке кредитов, оказывается в проигры­ше.

На представленную нашим респондентом теневую практи­ку интересно посмотреть и в ракурсе контрактного права. Не­сомненно, что акт получения взятки объединяет коррупционе­ра и взяткодателя определенными взаимными обязательствами, которые далеко не исчерпываются в момент подписания доку­ментов о предоставлении кредита. Раз ступив за рамки зако­на, участники сделки уже не могут (да и не стремятся, навер­ное) быстро вернуться в границы правового поля. Замечание респондента о строгой отчетности явно противоречит им же предъявленным фактам вольного обращения с кредитными суммами. Между тем эти факты кажутся вполне закономерны­ми при толерантном отношении контролирующих чиновников: по-видимому, взятка обязывает их быть терпимыми и по отно­шению к последующему разворовыванию кредита. Указание же на то, что в эту систему теневого контрактного права могут быть вовлечены и правоохранительные органы (что, как

[107]

увидим в дальнейшем, подтверждается и другими многочис­ленными свидетельствами), лишь укрепляет нас в мнении о прочности и долговременности этого криминального союза.

Нетрудно понять, почему наши собеседники-предпринима­тели к фактам лихоимства относятся даже более благосклон­но, чем к практике мздоимства: ведь они в данном случае вы­купают не собственные законные права, которыми еще только предстоит выгодно воспользоваться, а право на теневую дея­тельность, выгода от которой очевидна и осязаема. Причем это терпимое отношение к лихоимству должностных лиц прояв­ляется и тогда, когда последние навязывают свои услуги, по­нуждая предпринимателя проявлять активность в поиске не­легальных контактов с представителями государственных органов. "Чуть что, все ищут знакомых, - рассказывает о своем опыте москвичка Ж.В., ведущая розничную торговлю. - Если тебя взяли за жопу – ОБЭП1 , налоговая, участковый, - надо искать какие-то подходы, иначе оберут, как липку. Если же насчет тебя уже есть договоренность, то ты пишешь объяснительную: чек не пробит, потому что кассовый аппарат был неисправен - не было электричества. Накладных не было, потому что они были у директора и т. п. И получается, что тебя просто можно по­ругать и предупредить, ну, для острастки оштрафовать (по документам - на две тысячи, а реально - на пять, но ты все равно рад, потому что иначе надо было бы заплатить десять). В общем, это соотношение соблюдается: через посредников платишь половину суммы. Везде люди работают, они предпо­читают получить «на лапу», а не перечислять на какой-то рас­четный счет".

Первое, что привлекает наше внимание в этом рассказе, -ситуативность теневых сделок, отсутствие устоявшихся инсти­туциональных рамок. Возможно, это связано с незначитель­ностью масштабов бизнеса - речь идет об индивидуальном

1 Отдел по борьбе с экономическими преступлениями. - Прим. ред.

[108]

частном предприятии. Не исключено, однако, что в случаях ли­хоимства институционализация развита не столь широко, как при мздоимстве. Да, здесь мы тоже обнаруживаем знакомую фигуру посредника. Но в рассказе Ж.В. он выглядит не столько организатором порядка, сколько агентом безопасности, причем обоюдной - предприниматель в данном случае заинтересован в ней ничуть не меньше, чем чиновник. При столь очевидном двустороннем нарушении закона перевод функционально-без­личных отношений в лично-доверительные особенно важен. Поэтому, может быть, и посредники, берущие на себя эту миссию, здесь не постоянные, а разовые.

Однако при всей ситуативности реакций и процедур в дей­ствиях персонажей просматривается вполне определенная си­стемная логика: все игроки готовы придерживаться заранее известных им единых правил, и ход событий для каждого из них легко предсказуем. Хотя, на первый взгляд, непосредственным инициатором сделки здесь выступает наша собеседница, заметим все же, что за помощью она обратилась лишь после того, как была поймана на правонарушении, - именно этот момент и следует считать началом данной теневой операции. Зафиксировав на­рушение закона, чиновники оставляют предпринимателю вы­бор: или официальные штрафные санкции, или неофициаль­ный, теневой платеж. Причем очевидная готовность, с какой они (впрочем, действуя через посредника) вступают в сделку, дает некоторые основания полагать, что само их служебное рвение, приведшее к раскрытию правонарушения, как раз и было продиктовано надеждой, что "взятый за ж..." предприниматель не будет платить по официальным каналам, но придет к ним и расплатится наличными по теневым налоговым ставкам. Про­сто потому, что ему это выгоднее: по собственным подсчетам нашей собеседницы, ставка платежа снижается при этом вдвое. Таким образом, мы видим, как параллельно официальной на­логовой системе возникает и действует система теневого фискала, одинаково выгодная как предпринимателю, так и конкрет­ному представителю власти. И можем лучше понять, почему,

[109]

по словам уже упоминавшегося в начале этой главы О.В., за­интересованный чиновник всегда знает состояние фирмы луч­ше любого аудитора.

Есть в рассказе Ж.В. и еще одна деталь, наталкивающая на размышления. Эта наша собеседница - едва ли ни единствен­ная среди предпринимателей, которая вскользь проговорилась о неуплате налогов. И это понятно: бизнесмену признаваться в собственных финансовых правонарушениях - все равно, что чиновнику объявлять о том, что он берет взятки. Но если так, то тогда, быть может, слабая институционализация теневых сделок у нашей собеседницы определяется все же не особенностями лихоимства и сопутствующими ему рисками, а микроскопическим масштабом ее бизнеса, в котором штатного посредника и со­держать накладно, да и делать ему особенно нечего? Быть может, и институционализация мздоимства, о которой так охотно и подробно рассказывали наши респонденты, - это одновремен­но и институционализация лихоимства, о чем они, не желая рисковать, почли за лучшее умолчать? Во всяком случае, у нас нет оснований для полной уверенности в том, что персональ­ные посредники и посреднические фирмы не обслуживают одновременно и теневые операции самих бизнесменов, действу­ющих в союзе с чиновником-лихоимцем.

Для этого нет оснований, потому что наряду с рассказом о "цивилизованных" и "законных" отношениях с теми же тамо­женниками у нас есть и свидетельства совсем иного рода. "Бумаги на ввоз товаров в Россию можно оформить и пошлины взи­мать по-разному, - рассказывает уже знакомый нам менеджер коммерческой фирмы Ю.Н. - Дорогие грузы (лекарства, сига­реты, компьютеры, видеотехника и пр.) оформляются под ви­дом продуктов питания, какой-нибудь ваты или барахла. Та­моженникам выплачиваются значительные суммы за то, что они не будут досматривать груз по всем правилам, а пропустят его по поддельным документам. Таким образом, пошлина с барахла в десять раз меньше, чем с партии лекарств. Так же дело об­стоит и с автомобилями, которые перегоняются из-за рубежа.

[110]

Существует гигантское количество «липовых» справок, по ко­торым беспошлинно ввозятся дорогие иномарки... Таможен­ники закрывают глаза на «нарисованные» документы и за мзду пропускают машины и в дальнейшем пошлину с машин взи­мают копеечную".

Однако и эта картина, при всей ее выразительности, нис­колько не расширила наши представления о степени и спосо­бах институционализации чиновничьего лихоимства. Мы ви­дим, что не все на таможне обустроено так "цивилизованно", как нам рассказывали, но нам ведь и не говорили о ввозе в страну контрабандных товаров. Так что высказанное выше предположение о том, что практика лихоимства может обслу­живаться теми же структурами, что и практика мздоимства, остается всего лишь предположением. Тут у нас по-прежнему больше вопросов, чем ответов. А вот что касается экономи­ческой природы описываемого явления, то полученные от рес­пондентов свидетельства дают основания для вполне опреде­ленных выводов.

Принимая решение, противоречащее закону (например, ре­шение пропустить за определенную плату контрабандный груз, выдать кредит или освободить правонарушителя от санкций), чиновник рассчитывает свою собственную выгоду и поступа­ет рационально. Он принимает во внимание вероятную при­быль, которую получит потребитель его решения, и соответ­ственно определяет свою долю. В том, что дело обстоит именно так, можно удостовериться, познакомившись с рассуждения­ми М.И., занимающего высокий пост в кабинете министров Республики Башкортостан. Он поведал нам об одной несосто­явшейся сделке (надо полагать, именно потому и поведал, что она не состоялась). "Сегодня пришел ко мне человек, предло­жил 30 тысяч рублей за определенные услуги, - рассказывает М.И. - Я его отправил обратно, потому что то, о чем он просил, я сделать не могу, - это невозможно на сегодняшний день, никто этого не сделает. И деньги его, естественно, не взял. А если бы от меня что-то зависело, тут мог бы быть другой раз-

[111]

говор. Это нормальная практика. Потому что, предлагая мне 30 тысяч, он сам при этом рассчитывает заработать 300 ты­сяч". Такой видится "нормальная практика" из кресла высоко­поставленного должностного лица, и он не опасается сказать об этом совершенно незнакомому ему интервьюеру.

Размах теневых операций, на который указывают многие респонденты, свидетельствует о том, что во всех предъявлен­ных случаях вероятность применения юридических санкций к участникам теневых сделок весьма невелика. И это является одной из важных причин того, что духом лихоимства оказыва­ется проникнута вся повседневная практика субъектов хозяй­ственной деятельности в России. Причем возможности для коррупции открываются тем большие, чем теснее увязывают­ся рыночные интересы чиновника и предпринимателя. Схемы подобных теневых сделок могут быть приняты самые разно­образные, но суть их всегда одна: чиновник, который по дол­гу службы распоряжается неким общественным благом - зако­ном, государственными материальными ресурсами, кредитами, -по своему произволу наделяет этим благом частное лицо, из­влекая при этом и собственную частную выгоду.

Смычка административного аппарата с бизнесом в деле не­легального распределения общественных ресурсов становит­ся еще более тесной в тех случаях, когда чиновники сами вы­ступают в качестве фактических (хотя формально, может быть, лишь косвенных) учредителей коммерческих предприятий. Анализируя теневую экономику деревни, мы уже сталкивались с фактом организации крупной агропромышленной фирмы "с подачи" и под патронажем районной администрации, работ­ники которой, по мнению наших собеседников, имеют от ее деятельности свою частную выгоду. Такого рода предприятия возникают и в городах. "В Ростове в последнее время взялись за укладку плитки-брусчатки, - повествует многократно упо­минавшийся нами менеджер Ю.Н. - Дело хорошее, и теперь можно спокойно ходить по тротуарам. Но подряд в городе отхвати-

[112]

ла фирма «Тандем», которую никто из строителей и не знал раньше, потому что ее создали и сейчас контролируют город­ские чиновники. Эта фирма не только укладывает плитку, но и производит ее, причем производят ее в ростовских тюрьмах, естественно, нелегально. Чиновники имеют суперприбыль, потому что ни один налоговый инспектор не сунется с проверкой в эту фирму. Хотели некоторые строители ранее получить зака­зы на укладку такой плитки, но им сказали в районных адми­нистрациях о том, что вначале нужно поработать, как говорится, в аванс. Но люди-то знают, что поработав какое-то время бес­платно на администрацию, можно в итоге вообще денег не получить за такую работу. Просто чиновники «кинут» тебя веж­ливо, и попробуй потом в суде объясни свои права".

Это, конечно, взгляд не изнутри, а со стороны, и насколько он объективен и точен, мы судить не можем. Но мы вправе утверждать, что в представлениях некоторых наших респон­дентов, основанных на жизненных наблюдениях, рыночные интересы бюрократии смыкаются с интересами криминально­го бизнеса. Говоря иначе, практика лихоимства закономерно и неизбежно тяготеет к созданию криминальных корпораций, которые, опираясь на административную власть, осуществля­ют контроль над рынками, становятся, по сути дела, их моно­польными распорядителями. Теоретически этот контроль ад­министративного аппарата над рыночными отношениями можно рассматривать как внешнюю, неэкономическую (политическую или юридическую) помеху нормальному функционированию экономики. Но рынок помех не терпит. Любые политические или юридические препятствия, мешающие рациональному эко­номическому поведению человека, рано или поздно коммер-Циализуются, становятся товаром и с наклеенным на них цен­ником вовлекаются в рыночный оборот. Именно этот процесс и интересовал нас в первую очередь при рассмотрении нынешних взаимоотношений бизнеса и чиновничества, и он же будет в Центре нашего внимания в дальнейшем.

[113]

Чиновник и рядовой гражданин: "проблема безбилетника'" (рынок освобождений от воинской обязанности)

Мы не располагаем достаточно обширным материалом, ко­торый позволил бы провести детальный анализ теневых взаи­моотношений между чиновником и рядовым гражданином или, как иногда принято говорить, "физическим лицом". Наемные работники предприятий и фирм, служащие бюджетной сферы, пенсионеры, составляющие большинство наших респондентов, в своей повседневной жизни, судя по их интервью, редко стал­киваются с какой бы то ни было необходимостью обращаться к чиновнику. Социальная позиция этих граждан, как правило, прочно фиксирована, доля каждого из них при распределении прав и прочих общественных благ остается неизменной в дол­госрочном периоде, что сводит взаимный интерес этих групп населения и чиновничества к минимуму. Понятно, что респон­денты, относящиеся к данным социальным группам, весьма редко говорят о личном участии в коррупционных сделках с госу­дарственными служащими. Более того, некоторые наши собе­седники упоминают о таких сделках как раз в связи с неучас­тием в них и, соответственно, в связи с упущенными возможностями, как это делает, например, жительница Уфы В.Д., работающая программистом. "Мы с мужем, честно говоря, люди непрактичные, - сетует она. - Нам иногда просто невдомек, что надо сделать подарок, сунуть что-то. И из-за того, что мы такие «несообразительные» в вопросе о подарках, мы стоим на очереди на квартиру уже много лет, все вокруг уже давно получили. А у меня муж такой, он, знаешь, не пробивной. Он просто этого не умеет. Мне потом сказали, что все что-то кому нужно давали. А мы - нет... И до сих пор живем в общежи­тии. То же с получением путевки в санаторий для ребенка: пока не заинтересуешь кого следует, ничего тебе не дадут".

Впрочем, и представители более активных социальных слоев (легальные или теневые предприниматели и др.) в личном пла­не - как "физические лица" - видимо, обращаются к чиновни-

[114]

кам достаточно редко и лишь тогда, когда обстоятельства жизни требуют позаботиться об изменении доли общественных благ, которую человек имел прежде (например, бесплатно получить муниципальную квартиру или добиться каких-то иных льгот). Если такое перераспределение происходит вне закона (а именно это нас и интересует), то мы сталкиваемся с "проблемой без­билетника", к которой современная экономическая теория от­носит случаи, когда человек стремится незаконным путем уве­личить свою долю потребления общественных благ или уменьшить свой вклад в их формирование.

В полученных нами материалах "проблема безбилетника" представлена, как уже отмечалось, незначительным количеством разрозненных упоминаний о сделках с чиновниками в различ­ных сферах распределения общественных благ (квартиры, пу­тевки, выдача заграничных паспортов и т. п.). Исключение со­ставляет, быть может, и не слишком обширная, но все-таки дающая основание для некоторых умозаключений информация, отно­сящаяся к распространенной практике уклонения от воинской обязанности. Ее мы и рассмотрим несколько подробнее - тем более, что проявляющаяся в ней схема теневых взаимоотно­шений позволяет составить определенное представление об общем характере нелегальных сделок между рядовым гражданином и чиновником.

На существование теневых способов уклонения от военной службы наши собеседники указывают неоднократно - даже и те, кто прямого касательства к воинскому призыву никогда не имел. "С военкоматами я напрямую не сталкивался, - сообща­ет И.П., вузовский преподаватель из г. Иваново, - но слышал о взятках в подобных учреждениях от друзей. Как мне гово­рили, основная проблема в том, чтобы найти подход к военко­му через знакомых или как-то еще, чтобы он поверил, что ты не подставной, и взял у тебя деньги".

Однако при достаточно частом упоминании фактов корруп­ции в государственной системе призыва на воинскую службу технические детали операций на этом теневом рынке никем

[115]

не раскрываются: респонденты указывают лишь, что все сделки тщательно законспирированы. Даже тот, кто дал взятку и го­тов в этом признаться, о подробностях все-таки предпочитает помалкивать. Это, видимо, связано с тем, что при огласке "по­требителю" (взяткодателю) в данном случае грозит не мень­шая, если не большая опасность, чем "продавцу" (взяточни­ку). И дело не только в возможных юридических санкциях. Если сделка расстроится, то молодой человек отправляется служить в армию, что, по общепринятому мнению, даже в мирное время представляет едва ли не большую угрозу его здоровью, а то и самой жизни, чем тюрьма. Вот почему наши собеседни­ки, включая и тех, кто сам становился непосредственным уча­стником подобных сделок, весьма скупо говорят об их дета­лях, а иногда и вообще не осведомлены о них. "Военный билет я покупал, потому что в вузе, где я учился, нет военной ка­федры, - чистосердечно признается К.А., молодой работник частного торгового дома из Ростова-на-Дону. - После школы я учился в техникуме, когда его закончил, мне уже было 19 лет. А нужно было продержаться до поступления в институт. Лег в больницу, отлежался там; потом оформили за деньги отсрочку по медицинским показаниям. В военкомате непосредственно тоже пришлось платить, но подробности, как это все дела­лось, - не знаю, родители занимались этим".

И все-таки, познакомившись с некоторыми свидетельства­ми наших респондентов, мы можем получить хотя бы самое общее представление о характере операций на рынке освобож­дений от воинской обязанности. Прежде всего следует отме­тить, что на этом теневом рынке, видимо, в большей степени, чем на всех прочих, никакая сделка невозможна без услуг про­межуточного теневого оператора, который знает, как, где и когда обеспечить связь между "потребителем" и "поставщиком" ис­комой услуги. Об этом, собственно, и говорит цитированный нами преподаватель И.П. из Иваново. Но если он знает о сделках с работниками военкоматов понаслышке, то москвичка Ж.В. имеет в данном отношении свой собственный опыт: "У нас,

[116]

конечно, нет еще такого, чтобы я пришла в военкомат, а мне там говорят: «Или тысяча баксов - и твой сын служит в Со­кольниках, - или Чечня», - рассказывает она. - Так не делает­ся. Если ты готовишь ребенка в армию, ты уже заранее ко­пишь деньги. Но мало накопить - нужно еще найти, кому их дать. Организуется все через посредника. Лучше всего с по­мощью тех родителей, кто уже прошел через это. Между взят­кодателем и взяткополучателем обязательно должно быть про­межуточное звено. Крупные чиновники сами не берут деньги, чтобы не подставляться. Берет мелкая сошка, и у него в кар­мане что-то оседает, небольшая сумма. Мне лично найти по­средника помогла моя подруга, поэтому я не боялась, что меня кинут. Мы же с пеленок друг друга знаем. Мне это обошлось в тысячу долларов, когда доллар стоил шесть рублей. Мне было все равно, кому эти деньги заплатить: Ивану Ивановичу, Пет­ру Петровичу или в кассу государства. Если бы была офици­альная такса, я бы с удовольствием эти же деньги отдала. Вы поймите - я же плачу за безопасность моего ребенка и за соб­ственное спокойствие".

Из этого рассказа мы практически ничего не узнаем о том, как именно "производится" услуга освобождения от воинской повинности. Упоминание фигуры посредника лишь дает нам основание предположить, что для данного теневого рынка ха­рактерна некая внутрикорпоративная упорядоченность, при которой между чиновниками устанавливаются фиксированные ролевые зависимости. Упорядоченная система конспиративных отношений значительно снижает, наверное, потенциальные издержки, связанные с высокой степенью рисковости опера­ций, хотя вряд ли снимает их вовсе. Но это, пожалуй, и все, что мы можем сказать о характере производства интересую­щей нас услуги. А вот информация о тарифах, действующих на данном теневом рынке, заслуживает более внимательного Рассмотрения.

Сумма денег, уплаченная нашей собеседницей за "безопас­ность ребенка", видимо, и показывает примерный уровень цен -

[117]

щих рынках - например, на рынке нелегальных медицинских услуг, где можно купить фиктивный диагноз (и об этом уже упоминалось), или на том рынке, где приобретается возмож­ность поступить в вуз и, соответственно, получить отсрочку или освобождение от службы в армии (более подробное зна­комство с этим рынком нам еще предстоит). Но цены, по ко­торым работники военкоматов продают свои услуги, сравни­тельно низки не только потому, что у военкоматов есть конкуренты, но и потому, что в конкуренции они проигрыва­ют, ибо гарантировать надежность и качество услуг не в со­стоянии. "За деньги работники военкоматов могут «отмазать» от службы, - сообщает двадцадвухлетний ростовский студент А. - До кризиса можно было 1500 долларов дать военкоматовским работникам, чтобы выдали или военный билет, где бы значилось, что ты отслужил, либо «белый» билет. «Белый» билет лучше, потому что тебя на всю жизнь оставляли в по­кое. Но я слышал, были случаи, когда люди жаловались в органы на то, что здоровым парням выдавали такие документы, а потом была повторная медкомиссия и они все-таки «загремели» в армию".

Отсутствие гарантий и заставляет некоторых потенциаль­ных потребителей данного рынка искать альтернативные спо­собы получения искомой услуги. Интересен в этом смысле рассказ уже хорошо знакомого нам московского предпринимателя М.Ю.: "В военкомат пришел, сказал: «Сын перенес менингит». Справки У меня не было. Тетки потребовали историю болезни или справку, что сын состоит на учете. Тогда я пошел к военному комен­данту и спросил: «Надо приносить справку?». Он сказал: «А зачем? Все равно возьмут. Это повлияет только на род войск, например, или место службы». Поэтому пришлось его просто увозить из страны". Не так уж важно, почему наш собеседник избрал именно такой вариант. Важнее другое: на рынок, где продают услуги работники военкоматов, он не пошел, хотя при его доходах и связях выйти на этот рынок для него не соста­вило бы никакого труда. И если он этого не сделал, то, навер-

[119]

ное, отнюдь не из-за моральной или правовой щепетильности, но только с целью избежать излишнего риска. Он выбрал ме­нее рискованный путь, более надежное вложение своих денег.

Свидетельства М.Ю. и других респондентов дают нам не­которые косвенные основания для того, чтобы прочертить при­близительные социальные границы, за которыми, по-видимо­му, сделки по освобождению от воинской обязанности не проводятся. Очевидно, что на этот рынок не выходят люди, не располагающие доходом, который позволил бы им уплатить взятку в тысячу долларов и выше. С другой стороны, на него не выходят и потребители, которые способны уплатить более значительные суммы денег за более надежные способы, по­зволяющие им или их детям избежать военной службы (на­пример, три-четыре тысячи долларов за поступление и, как мы еще увидим, весьма дорогостоящее обучение в течение пяти-шести лет в вузе). Таким образом, можно предположить, что наиболее вероятными потребителями рынка освобождений от воинской обязанности являются люди, принадлежащие к тому слою современного российского общества, который социоло­ги обычно называют низшим средним классом (в отличие от высшего среднего). Видимо, уровень благосостояния этого слоя в конечном счете и определяет тарифы на теневые услуги во-енкоматовских чиновников1 .

Закачивая обзор тех немногих свидетельств об операциях на рынке освобождений от воинской обязанности, которые

1 Некоторое подтверждение нашим предположениям находим в интер­вью военного комиссара г. Москвы М. Сорокина, опубликованного под весьма содержательным заголовком "Служить пойдут больные, бедные и негра­мотные". Среди прочего г. Сорокин замечает: "Сейчас даже в Москве при­зываем много полностью безграмотных ребят. В основном из неблагопо­лучных семей, до 30% - сыновья матерей-одиночек" (Коммерсантъ. 2000. X» 173. 16 сентября.) Очевидно, что речь идет о семьях, никак не способ­ных купить своим детям освобождение от воинской обязанности на тене­вом рынке.

[120]

оказались в нашем распоряжении, мы не можем не процити­ровать еще одного нашего собеседника, который указывает на то, что нелегальные возможности освободиться от военной службы вовсе не исчерпываются теневыми взаимоотношения­ми с военкоматами или медицинскими комиссиями при них. Оказывается, что определенный сегмент этого рынка действу­ет и непосредственно в армии. "Чтобы комиссоваться, челове­ку необходимо дать взятку в несколько сот долларов за нуж­ный диагноз, - считает уже хорошо знакомый нам двадцатисемилетний ростовчанин Ю.Н., менеджер коммерческой фирмы. - Врачи делят между собой деньги, кто-то готовит нужные анализы, кто-то готовит медкомиссию и пр. Поэтому человек порой со 100% здоровьем может уволиться из армии по бо­лезни. За деньги можно также и пристроиться при штабе или служить в гарнизоне хорошего города, а не на далекой «точ­ке». И все это происходит в действующей армии. Один мой товарищ, который собирался в отпуск, не заплатил командиру за него и был по надуманной причине посажен на гауптвахту суток на двенадцать. Там у него забрали новую форму, обря­дили в старую и немного искалечили. И все из-за того, что не дал денег. Раньше мой товарищ привозил взятки регулярно, а в последний раз не привез. Вот и получил".

Анализ коррупции в армии изначально не входил в наши задачи: полученный нами материал позволяет затронуть это явление лишь походя. Но важность его изучения очевидна, и, надеемся, оно найдет своих исследователей.

[121]

Сделки с милицией

Милиция и предприниматели

К каждому из наших собеседников мы обращались с воп­росом о том, где бы он стал искать защиту, если бы его иму­ществу или жизни угрожала опасность. Ответы, которые мы получили, указывают на серьезный кризис доверия граждан к государственным структурам и к милиции в частности: явную готовность искать у них защиты выразили немногие. О поло­жительном опыте уже состоявшегося сотрудничества с мили­цией повествует лишь один респондент. Учитывая, что этот наш собеседник является предпринимателем, именно к его свиде­тельству мы и обратимся в первую очередь. "Мне самому при­ходилось иметь дело с МВД. Мы ведь на войне находимся, -повествует москвич М.Ю., как мы помним, наиболее успеш­ный бизнесмен среди наших собеседников. - Со всеми этими бандитскими наездами надо же разбираться. Мне повезло, что один из работников ОБЭП - мой старый товарищ. Мы вместе с этими ребятами спланировали определенную тактику по борьбе с бандитами. Сегодня все сколько-нибудь крупные бизнесме­ны - это выстоявшие в боях полевые командиры. Сегодня Москва здорово взята под контроль РУОПом, а несколько лет назад было просто страшно за себя, за семью. И у меня нет данных, под­тверждающих их собственную криминализированность. Я лично ничего и никогда им не платил. Правда, я пришел туда «от Ивана Ивановича», поэтому моя безопасность была взята под особый контроль".

Случай М.Ю. позволяет взглянуть на проблему как с фор­мально-юридической точки зрения, так и со стороны реаль­ной практики. Услуги по обеспечению безопасности населе­ния формально относятся к категории "общественных благ", распоряжаться которыми избирательно - по своему личному произволу и к своей частной выгоде - никто не должен; рав­ным правом на безопасность обладают все граждане без ис-

[122]

ключения. Но такова лишь формальная сторона дела. Реально же все выглядит совершенно иначе. Это очень хорошо видно на примере М.Ю., который хоть и утверждает, что "никогда не платил", однако тут же ссылается на протекцию "Ивана Ива­новича". В милицейских кабинетах, где распределяются услу­ги по обеспечению безопасности, такая протекция, по-види­мому, давала нашему респонденту существенное преимущество перед другими потребителями, и если даже он действительно не платил денег непосредственным исполнителям, это еще не означает, что в данном случае не было никаких теневых рас­четов.

Вступая в отношения с милицией, М.Ю. располагал капи­талом неформальных связей, а этому капиталу всегда можно дать более или менее определенное денежное выражение в зависимости от того, где и в каких масштабах он находит свое применение. Причем нельзя исключать и вероятность того, что капитал этот был получен в результате непосредственной сделки между потребителем услуги - нашим М.Ю. - и начальством тех милицейских "ребят", которые взяли его дела "под осо­бый контроль". В какой уж там валюте велись расчеты - в дру­жеских взаимных услугах или в наличных деньгах - для нас не имеет особого значения. Важно, что услуги по обеспече­нию безопасности могут иметь свою рыночную цену и предо­ставляться (либо не предоставляться) в зависимости от плате­жеспособности "клиента". Заметим попутно, что для М.Ю. любая форма расчетов вряд ли составит трудность: состояние этого человека позволяет ему иметь собственную виллу в Испании и держать лошадей на даче в Подмосковье.

Как же, однако, складываются взаимоотношения с мили­цией у тех предпринимателей, бизнес которых не защищен ка­питалом неформальных связей? Пользуются ли они правом на безопасность как "общественным благом" или им приходится частным образом расплачиваться с конкретными милицейски-ми работниками? Представление об этом дает рассказ моск­вича О.В., хозяина небольшой фирмы, торгующей дверями:

[123]

"Через две недели после того, как мы открыли наш мага­зин, - проверка. Человек десять в камуфляже, в масках, с ору­жием. «Всем на пол, руки за голову, ноги в стороны!» Моло­денький продавец уже с пола что-то спросил - ему сапогом в зубы. Лежим так, не знаю сколько, может десять минут, мо­жет полчаса, мордой в пол... Меня кто-то за плечо трогает: «Хозяин? Вставай!». Встаю. Майор милиции. Здесь отделение через дом, и он пришел со мной «дружбу» завести. «По-со­седски». А менты вроде ошиблись, вроде им что-то не то по­казалось, они нас и положили... Цена «дружбы» - поставить у них в отделении три двери... Поставили, куда денешься. Ду­бовые поставили. А то ведь жизни не будет. И теперь так и «дружим» с ними: то помочь их коллективу обмыть новую «звез­дочку» у начальника (на погонах) - триста баксов из кармана; то полы отциклевать и полакировать - еще пятьсот. Не знаю, есть ли большой прок от такой «дружбы», но все-таки банди­ты к нам не приходили пока. Может, менты и бандиты между собой зоны влияния поделили, и мы все-таки под защитой у того майора, который теперь уже стал подполковником".

Эта история возвращает нас к знакомой схеме взяточниче­ства, в соответствии с которой строятся взаимоотношения между чиновником и предпринимателем и которую ранее мы опреде­лили как мздоимство. Само представление об "общественном благе" исчезает, и перед нами открывается мрачная картина теневого рынка, где безопасность продается частным потре­бителям за деньги.

Нам, впрочем, могут сразу же возразить, что в случае нале­та на торговую фирму говорить о рынке по меньшей мере странно. Поэтому попробуем разобраться. Безопасность есть один из факторов экономической деятельности, которая дает фирме прибыль. Фактор этот можно приобрести различными конку­рирующими способами (защита со стороны милиции, собственная охрана, криминальная "крыша" и т. д.), и цена его может быть выше или ниже. Выбор, который в нашем случае навязывает-

[124]

ся предпринимателю, говорит как о его собственных ограни­ченных возможностях (у М.Ю., например, возможности иные), так и о состоянии того сегмента рынка, на котором он работа­ет и который монопольно контролируется данным поставщи­ком безопасности (отделением милиции). Брутальный метод ведения переговоров ("мордой в пол") следует отнести на счет общей культуры данного рыночного оператора и наличия у него соответствующих "переговорных аргументов". Однако, в кон­це концов, все издержки переговорного процесса включаются в цену фактора безопасности, цена оказывается приемлемой, и безопасность фирмы обеспечивается на уровне, который по­зволяет ей оставаться на рынке и получать прибыль. Именно факт получения конечной выгоды потребителем и отличает наш случай милицейского налета от грабежа на большой дороге, где прохожий может купить ценой кошелька личную безопас­ность, но никакой другой пользы извлечь из этого не в состо­янии.

Другим подтверждением того, что отношения предприни­мателя с милицией являются, по сути, рыночной сделкой, мо­жет служить использование правоохранительными органами такого "переговорного аргумента", как возможный отказ вы­полнять свои функции в случае, если потребитель уклоняется от игры по навязываемым ему правилам теневого рынка. "Я слышал от знакомых, родители которых занимаются торгов­лей или другим бизнесом, - рассказывает ростовский студент А., - что менты практикуют так называемый «товарно-веще­вой кредит». То есть регулярно вымогают у коммерсантов деньги или товар и грозят им, что, если они не сделают это добро­вольно, то будут уже с бандитами разбираться". Если свиде­тельство нашего респондента достоверно, то это значит, что потенциальная угроза со стороны криминального рэкета и есть Та социально-психологическая среда, которая обеспечивает милиции устойчивый спрос на ее специфический "товар", среда, в устранении которой милицейские работники меньше всего заинтересованы. Напомним, что и наш предыдущий собесед-

[125]

ник О.В. тоже не исключает, что бандиты к нему "не приходи­ли пока" благодаря его "дружбе" с милицейским майором, став­шим подполковником.

Не надо, думаем, доказывать, что превращение услуг по обеспечению безопасности из "общественного блага" в товар теневого рынка, которым монопольно распоряжаются работ­ники милиции, имеет далеко идущие последствия. В этих ус­ловиях перед лицом милицейского произвола граждане - и физические, и юридические лица - оказываются абсолютно беззащитными. Потому что на интересующем нас рынке та­кие понятия, как обеспечение безопасности и угроза безопас­ности могут быть связаны с деятельностью одних и тех же субъектов, в роли которых могут выступать как создатели бан­дитских "крыш", так и призванные бороться с ними милицей­ские работники. Ведь ничто не может заставить последних ограничивать себя шантажом предпринимателя угрозами, ис­ходящими от криминальных структур, и требованиями опла­ты своих услуг, обеспечивающих защиту от этих угроз. Имея узаконенное право на применение насилия, они могут вообще не утруждать себя какими-либо упоминаниями о своих долж­ностных обязанностях и сами выступать в качестве криминальных рэкетиров - тем более опасных, что от них нет защиты.

О том, как это происходит, детально и эмоционально рас­сказывает Т., механик автосервиса из Москвы:

"РУОП - наехали, искали, к чему придраться, даже сигаре­ты фотографировали, дескать, могут быть наркотики. Придра­лись к документам, опечатали сервис. Пару дней держали, потом пригнали свою машину, сказали, чтобы мы сделали. Ремонт был достаточно сложный, где-то на 1000 рублей. Местный уча­стковый хотел сделать капитальный ремонт своей машины. Он противный такой парень, младший лейтенант. Хам. Мы отка­зались делать. Кто он такой?! Мы же не рабы. Он притащил ОМОН, эти ребята нас пару раз ударили, притащили к себе, там снова били в автобусе. Потом передали в милицию, там проверили документы, ничего не нашли и отпустили. Жало-

[126]

ваться некуда. Все равно мы были бы виноваты... Экологическая милиция часто приезжает. Проверяют регистрацию, отбирают паспорта, заставляют приезжать к себе, заставляют платить штрафы, несмотря на то, что регистрация в порядке (респон­дент, уже 12 лет проживающий в Москве, сохранил граждан­ство Армении. - Авт.). Непонятно только, при чем здесь эко­логическая милиция, какое отношение они к регистрации имеют".

Эта и другие истории, на которые мы уже ссылались, инте­ресны не только тем, что знакомят нас с нравами операторов, действующих на теневых рынках безопасности, и применяе­мыми ими методами. Если государственные служащие, каки­ми, по сути, являются работники милиции, используя свои дол­жностные возможности, оперируют вне сферы легального права, то они неизбежно обрекают на теневые операции и тех, кто становится жертвой их произвола. Разумеется, не только ра­ботники милиции выталкивают предпринимателя в теневую сферу, но их роль, как говорится, трудно переоценить. Очевидно, на­пример, что поборы, о которых поведали наши собеседники, представляют собой некоторый теневой налог на фирмы и их работников. Отказаться от уплаты этого налога - невозможно. Между там платить и этот "налог", и те официальные налоги, которыми (теоретически) оплачивается система общественной безопасности, предпринимателю оказывается не по карману. К тому же он прекрасно понимает, что от "общественного блага", которое оплачивается через систему официального фиска, ему ни кусочка не достанется.

Так что не только чрезмерно высокие узаконенные ставки заставляют предпринимателя уклоняться от уплаты официальных налогов, но и необходимость создавать "черную кассу" для теневых платежей. Конечно, предназначена она не только для Милиционеров. Но - не в последнюю очередь - и для них тоже. "Ведь все те, кто на нас наезжает, все эти менты, они же и будут приезжать и просить, никто нас от них не избавит, им же всем надо платить, - продолжает размышлять Т. - Так как же хозяин может все платить? Ты же сам понимаешь. Как я

[127]

могу относиться к тому, что он налоги не платит, если у него другого выхода нет? Он или налоги будет платить, или мне зарплату".

При такой практике и таких настроениях нет достаточных оснований для уверенности в том, что осуществленное влас­тями снижение государственных налоговых ставок реально скажется на поведении бизнеса. Ведь теневые налоги ему по-прежнему придется платить, потому что никаких дополнительных гарантий правовой защищенности у него не появится.

Все, о чем пока говорилось, характеризует специфические особенности практики мздоимства в милицейской среде. Во всех рассмотренных нами случаях речь так или иначе шла о прода­же предпринимателям их законного права на безопасность, включая защиту от угрозы, исходящей от самих милиционе­ров. Однако теневой рынок безопасности легального бизнеса, по мнению некоторых наших собеседников, - не единствен­ный источник криминального дохода милицейских работников. Они могут "зарабатывать" и тем, что в полном противоречии со своими должностными обязанностями берутся обеспечивать безопасность преступников. В этом случае они, по сути дела, "входят в долю" с криминальными структурами и оставляют им простор для безнаказанной деятельности вне закона (в на­ших терминах - практика лихоимства).

Понятно, что достоверных сведений о милицейском лихо­имстве наши собеседники сообщить не могут - для одних до­ступ к информации о такого рода сделках закрыт в силу их глубокой законспирированности, а те, кто сам в них вовлечен, говорить о них не станет. Мы располагаем лишь некоторыми наблюдениями наших респондентов, интересных прежде все­го тем образом милиции, который сложился в сознании лю­дей. "Посмотрите на работников милиции: они связаны с кри­минальными структурами и подчас непонятно, где заканчивается милиция и начинается криминал, - утверждает, например, А.А. – сорокалетний ростовский учитель. - «Наперсточники» на ав-

[128]

ховокзале находятся под прямым контролем сотрудников ми­лиции. Как уж они там взаимодействуют и рассчитываются, -не знаю, но часто приходилось наблюдать, как «наперсточни­ки» подбегают к автобусу и начинают заводить свою «игру», а милицейский патруль благополучно заворачивает за угол вок­зала и уходит в другую сторону".

Другие наши собеседники подозревают милицию в прямом покровительстве подпольным цехам, производящим незакон­ную продукцию. Вот как об этом говорит в своем интервью Э.Б., руководитель одного из подразделений "Ростсельмаша": "Мой начальник получил квартиру, и из его окна видно, что во дворе большого частного дома расположен мини-завод по производству фальшивой водки. К этому дому подъезжают гру­зовики, отгружают тару, забирают готовую продукцию - и все это под контролем милиции"1 . А землячка Э.Б., пятидесяти­четырехлетняя работающая пенсионерка З.И., основываясь на информации, полученной от знакомых, склоняется к еще бо­лее категоричным утверждениям. "Знаю, - заявляет она, - что есть такие подпольные цеха, на которых люди, как рабы, за копейки работают. У моей знакомой дочь работала в таком под­польном цехе, они шили одежду и всякий ширпотреб. Все это делалось на дому у самого работника, либо ходили к хозяину и в каком-то ангаре работали. По пять-семь человек. Условия каторжные. Конечно, у таких цехов есть, как сейчас называет­ся, «крыша» - либо криминальная, либо милицейская. Неле­гальным это производство можно назвать лишь потому, что они не оформляют работников и не платят никаких налогов. Но чтобы не знала милиция о таком производстве - невозможно. Просто

1 О том, что подозрения респондента по меньшей мере не безосновательны, косвенно свидетельствуют появляющиеся в печати материалы о прямом участии Работников милиции в торговле нелегально произведенной водкой и коньяком. См.: Шишкин А. Майор Пронин стал полковником и теперь дружит с Моней // Российская газета. 1999. 7 августа.

[129]

руководители таких подпольных фирм делятся прибылью с милицией, которая их покрывает"1 Как бы ни оценивали мы достоверность таких свидетельств, одно не вызывает сомнений: не только предприниматели, но и рядовые граждане проявляют сегодня к деятельности милиции самое пристальное внимание. Их настороженность и подозри­тельность могут объясняться или конкретным опытом столк­новения с данной государственной службой, или сложивши­мися представлениями о том, каких результатов следует ожидать, если придется с ней столкнуться.

Милиция и рядовые граждане. Рынок разрешений на правонарушения

Операции на теневом рынке безопасности несколько меня­ют свое содержание, когда в роли покупателей выступают не предприниматели, а люди, к бизнесу никакого отношения не имеющие. Судя по собранной нами информации, в этом слу­чае речь уже, как правило, идет не о защите граждан от пре­ступников, но только о защите самих правонарушителей от закона. Иными словами, взятки даются не за исполнение милицией ее должностных обязанностей, а за бездействие в тех случаях, когда правонарушителя ждут законные санкции.

Впрочем, соблюдая принятую нами последовательность изло­жения материала, начнем мы все-таки с единственного имею-

1 Свидетельства о покровительстве такого рода также время от времени появляются в печати. Вот, например, характерный случай: "...При получе­нии взятки в $500 был задержан начальник ОБЭП УВД Новомосковского района майор милиции Валентин Нестеров... Майору стало известно, что в Новомосковске работает подпольный цех по производству фальсифициро­ванного стирального порошка под торговой маркой «Проктер энд Гэмбл». Для изготовления продукции использовался дешевый сорт отечественного порошка, куда добавлялись ароматизаторы и красители. Нестеров за взятки покровительствовал мошенникам..." (Парамонова И. Начальник ОБЭПа по­крывал подделку стиральных порошков // Коммерсантъ. 1999. 25 мая).

[130]

щегося у нас рассказа, в котором действия милиции хоть как-то связаны с исполнением возложенных на нее функций. "У моего приятеля украли машину, - рассказывает ростовчанин д.А. - Он написал заявление, отдал его в милицию, но дело не двигалось. Позднее ему дали понять, что найти машину можно, но это будет стоить денег. Когда он дал деньги милиции, то машину сразу нашли и вернули моему знакомому". Эта триви­альная история свидетельствует вроде бы о том, что за взятку милиционеры готовы и способны выполнять свою работу доб­ротно. Но мы бы, тем не менее, не рискнули подводить такого рода случаи под понятие простого мздоимства. Можно, конеч­но, простодушно полагать, что милиция не искала автомобиль, пока потерпевший не заплатил. Но указание на то, что маши­на была найдена сразу, дает основание предполагать, что ми­лицейские работники знали о ее местонахождении до того, как получили деньги. Возможно, они заранее нашли машину и придерживали ее до "выкупа". Но не исключено и то, что сам угон был организован с их ведома и что милиция была в сго­воре с похитителями, выступая посредником между преступ­никами и потерпевшим. Понятно, что при подобных допуще­ниях (хоть и вольных, но не совсем безосновательных) речь надо вести уже не о мздоимстве, но о крутом лихоимстве, об участии стражей правопорядка в специфическом нелегальном бизнесе.

И все же большинство наших собеседников склоняется к тому, что милиция "кормится" не столько совершая преступ­ления сама и даже не столько поддерживая откровенный кри­миналитет, сколько вступая в сделки с теми, кто преступника­ми не являются, но в силу некоторых специфических особенностей современного российского законодательства вынуждены совер­шать мелкие правонарушения (прежде всего - административные). Именно такого рода повседневные теневые операции и фор­мируют широкий рынок "разрешений на правонарушения", на котором милиция выступает в роли монопольного поставщика Данной услуги.

[131]

Спрос на этот товар особенно возрастает в тех случаях, когда права граждан оказываются объективно ограничены. Характерная в этом смысле ситуация - введение обязательной прописки или регистрации временно проживающих гостей. "В нашем при­городном поселке менты по несколько раз в день выезжают на охоту: ловят иногородних работяг, которые не зарегистриро­вались как приезжие, - рассказывает москвич Л.И. - Менты берут с них дань - по сотне с носа - и отпускают, чтобы завт­ра или послезавтра снова поймать тех же самых и снова «обо­драть»".

В приведенном случае милиция выступает не исполнителем законных правил, но в уже хорошо знакомой нам по опыту чиновников роли своеобразного коммерческого посредника между правилами и их нарушителями. Понятно, что это оказывается выгодно не только милицейским работникам, но иногда и са­мим приезжим, поскольку официальная процедура требует затраты значительных усилий, времени и, что вполне вероятно, взятки регистрирующим органам. Понятно также, что чем строже вве­денные правила и чем труднее простому гражданину их со­блюдать, тем более активизируется теневая торговля, в результате которой "разрешающий документ" принимает в конце концов вид обычной денежной купюры.

Исключительно благоприятные условия для теневых посред­ников из органов милиции созданы и правилами прописки в столице (заметим попутно, что правила эти, введенные мест­ными властями, противоречат российской Конституции). "Са­мое характерное поле для коррупции - прописка, - свидетель­ствует уже знакомый нам москвич К.В., работающий в агентстве недвижимости. - Вообще-то ты можешь пойти официально и пройти все девять кругов ада, но ты просто жить не захочешь после этого. Если платишь - дело идет, если нет - все вязнет. По моим впечатлениям, взятка в Москве чуть ли не узаконена. У нас в агентстве висит даже информация для клиентов: рас­ценки на оформление гражданства, регистрации - в зависимо­сти от срока и характера прописки (временная или постоян-

[132]

ная, Москва или Подмосковье) это стоит от 400 до полутора тысяч долларов". Как видим, и здесь столь очевидная наце­ленность действий милиции на получение частной материаль­ной выгоды не только доставляет неприятности потребителям их услуг, но при выборе из двух зол может выглядеть в их гла­зах как зло меньшее.

Принцип взаимной выгоды связывает милиционера и граж­данина не только тогда, когда они совместно преодолевают различные административные запреты, но и тогда, когда дело касается других правонарушений, в том числе и таких, мера ответственности за которые должна бы определяться судом. "На празднике пива «волков»1 загребли за драку, - делится, например, своим опытом общения с милицией двадцатитрехлетний П., студент одного из московских экономических вузов. - Ну, чтобы их отмазать, пришлось скидываться, мне лично пришлось рублей 300 дать. Всего набрали тысячи полторы. Мы деньги переда­ли тем троим, кто сидел в ментовке, ну, их выпустили, сами же менты нас отвезли в МДМ2 , и мы там остались в бильярд играть".

При всей своей обыденности этот случай дает весьма вы­разительный пример того, как милиция, призванная охранять законный порядок, может выступать коммерческим посредни­ком между этим порядком, соответствующим интересам общества, и его нарушителем, имеющим свои интересы. Можно сказать, что "волки" в данной ситуации купили себе (хоть и post factum) лицензию на драку.

Но едва ли не ярче (и масштабнее) всего коммерциализа­ция посреднических функций между правонарушителем и за­коном проявляется в деятельности государственной инспекции безопасности дорожного движения (ГИБДД), также входящей в состав милиции. "На машине недавно без прав задержали, -

1 "Волки" - друзья респондента, байкеры. - Прим. ред.

2 МДМ - Московский дворец молодежи. - Прим. ред.

[133]

вспоминает В., студент одного из московских вузов. - Снача­ла рассказали, как мне теперь «плохо» будет, как много при­дется заплатить, привезли на «штрафстоянку», остановились в пяти метрах от нее и стали откровенно вымогать деньги. Естественно, пришлось отдавать. Хотя лично вот на этих то­варищей я не держу зла, потому что действительно было бы хуже, а они вроде как помогли". Эта история - одна из мно­гих, рассказанных нашими собеседниками, и мы ограничива­емся ею лишь потому, что другие от нее мало чем отличают­ся1 .

Произвольное отношение к праву позволяет милиции не только отказываться (за деньги) от применения формальных законов и правил, соблюдение которых она должна гарантировать. Бывает и наоборот, когда милицейские работники (опять-таки в соб­ственных корыстных интересах) склонны применять эти зако­ны и правила неоправданно жестко. "Неоднократно с моими товарищами происходили случаи, когда на выходе из кафе их поджидали сотрудники МВД, - свидетельствует менеджер ро­стовской коммерческой фирмы Ю.Н. - Естественно, находясь

1 Среди наших респондентов не было, правда, людей, достаточно хоро­шо знакомых с практикой милицейских поборов на шоссейных трассах, по которым следуют грузовые автомобили (если не считать ростовчанина Н., сбывающего мелкие партии овощей, у которого гаишники "то в наглую бензинчика попросят отлить, то помидоров отсыпать"). Однако в печати время от времени появляются факты такого рода: известен, например, случай, ког­да хозяин фуры, груженой свежими цветами, отказался платить автоинспек­тору, вымогавшему пять тысяч долларов, и в результате потерял весь груз, стоивший 25 тысяч, - цветы увяли. (Хлыстун В. Жадный мент // Труд. 1999. 6 августа.) Из этой же публикации узнаем, что если в России какой-либо груз перевозится автотранспортом на дальнее расстояние, то перевозчик включает в смету расходов определенную сумму (не менее двухсот долларов на поез­дку) на взятки работникам ГИБДД, - эта практика хорошо знакома не толь­ко российским предпринимателям, но и их западным коллегам, имеющим бизнес у нас в стране.

[134]

в кафе, в котором разливают спиртное, люди его пьют. Потом им нужно идти домой или дойти до остановки транспорта. Вот на этом этапе доблестная милиция и пристает к товарищам. Причем ситуация носит явно провокационный характер. Вна­чале: «Почему выпили?»; потом: «Покажите документы»; по­том: «Полезайте в машину, там мы составим протокол»; по­том: «Ах, так вы сопротивляться будете?!» - и в КПЗ, а на утро административный суд. Конечно, на всех этапах такого разго­вора потерпевшим дается понять, что сто рублей решают все проблемы и человека могут даже довезти поближе к дому".

Заметим, что объектом этого корыстного произвола чаще всего оказываются люди, находящиеся или, по крайней мере, ощу­щающие себя в ситуации некоторой правовой неопределенно­сти, - например, если уж и не пьяные, то, по крайней мере, после употребления алкоголя. При этом действия милицейс­ких работников вроде бы обоснованы формальными правила­ми: появление пьяного человека на улице есть очевидное от­клонение от общественной нормы, а при тяжелом опьянении и агрессивном поведении - и прямое нарушение обществен­ного порядка. И если так, то взяточничество милиции здесь, как и в предыдущих случаях, следует расценивать как прода­жу разрешения на правонарушение. Однако на деле степень опьянения, а значит, и реального отклонения от нормы - и, соответственно, основание для задержания - определяются исключительно по произволу милиционеров и, судя по рассказам наших собеседников, всегда не в пользу того, кто задержан и от кого ждут "выкупа". Иначе говоря, "разрешение" вынужде­ны покупать и те, кто никакого правонарушения не совершал, но кого работники милиции произвольно выбрали в качестве объекта для вымогательства.

Впрочем, как свидетельствуют некоторые респонденты, в иных случаях милиция не ждет ни выгодных для себя правонарушении, ни появления человека в ситуации правовой неопределен­ности. При нынешней бесконтрольности и безнаказанности у ее есть все возможности для того, чтобы предъявлять ничем

[135]

не обоснованные претензии к первому, кто попадется под руку. "Самая страшная организация - ГАИ, - убеждена, например, москвичка Т.М., - Они занимаются поборами каждый день и каждую минуту, причем совершенно безнаказанно. С сыном была история: он ехал по МКАД в три часа ночи. На светофоре остано­вился, только начал набирать скорость, его останавливают и говорят: «Ты превысил скорость». Дали ему под дых. Он дос­тал телефон и хотел позвонить адвокату, они у него вырвали телефон, а самого затолкали в машину и куда-то увезли. Не было его два часа. Все это время с него вымогали деньги... Наглые, продажные все".

Было бы крайним упрощением искать причины таких исто­рий (а в имеющихся у нас материалах о чем-то подобном упо­минается неоднократно) только в тех нравах, которые царят сегодня в милицейской среде. Они свидетельствуют о том, как зыбка и подвижна на интересующем нас теневом рынке грань между продажей услуг и откровенным криминальным рэкетом. Потому что речь идет о рынке, где поставщиками нелегаль­ных услуг выступают люди, обладающие санкционированным государством правом на насилие.

Институционализация милицейской коррупции

Коррупция в органах милиции, с которой ежедневно стал­киваются миллионы российских граждан, в принципе не мо­жет быть штучным явлением. Взяточник-милиционер - не есть одинокий предприниматель, на свой страх и риск продающий некий товар на конкурентном рынке. Широкий размах, систе­матический характер и пестрое многообразие коррупционной деятельности наводит на мысль, что здесь дело поставлено "на поток" и если и не обязательно инициировано "сверху", то, по крайней мере, структурировано вертикально. Вообще-то и сам "товар" - разрешение на правонарушение - принадлежит ми­лиционеру-взяточнику лишь отчасти и лишь постольку, поскольку он имеет определенный статус в должностной иерархии. Сам

[136]

этот статус, способный приносить теневой доход, также явля­ется товаром: за него приходится расплачиваться с тем началь­ником, который назначает на должность. Строгая иерархичес­кая организация милицейской коррупции - факт, не вызывающий сомнений и у наших собеседников. При этом особенно выде­ляют они государственную инспекцию безопасности дорожного движения (ГИБДД), которая является, по мнению многих, од­ной из наиболее коррумпированных служб милиции. "Насколько мне удавалось беседовать и с водителями, и с рядовыми со­трудниками, существует целая система, - рассказывает ростов­чанин Э.Б. - У рядовых сотрудников ГИБДД есть план: какую-то часть денег он должен отдать вышестоящему начальнику, тот тоже делится с вышестоящими, а то, что сверх плана, - то его. Если сотрудник ГИБДД не справляется с таким планом или вообще против таких отношений, то к нему могут приме­няться различные меры дисциплинарного характера. Придраться к человеку можно по любому поводу, особенно в системе та­кой субординации, как МВД".

Мы имеем также весьма определенные указания наших рес­пондентов на то, что начальство заботится о сохранении су­ществующих условий, благоприятных для постоянного воспро­изводства коррупционных отношений. Вот, например, суждение уфимского жителя И.М. - тем более ценное, что оно представляет собой взгляд изнутри (И.М. - работник милиции). "Противо­стоять всему этому (то есть коррупции. - Ред.) нельзя, - убежден он. - Я просто сразу отсюда вылечу. Без пенсии, без льгот... Не я один. Таких ведь много. В милиции есть честные люди, есть. Но сломать это нельзя". Понятно, что решение об уволь­нении без пенсии и льгот принимается начальством достаточ­но высокого уровня и только в том случае, если действия сотрудника серьезно противоречат интересам корпорации. Иными словами, наш собеседник уверен, что его милицейское руководство не заинтересовано в том, чтобы кто-либо в корпора­тивных структурах поднимал голос против сложившихся порядков. В данном случае именно теневые интересы оказываются

[137]

той центростремительной силой, которая обеспечивает струк­турную целостность милиции как профессиональной корпорации1.

Еще одно косвенное подтверждение того, что коррупционно-теневая деятельность органов охраны правопорядка четко структурирована и спаяна правилами корпоративной солидар­ности, находим у хорошо информированного - ниже мы в этом сможем убедиться - ростовского адвоката И.С. "Правоохрани­тельным органам, - утверждает он, - безусловно свойственны и вымогательства, и взятки, и незаконная предпринимательс­кая деятельность. Или, например, незаконная оперативно-ро-

1 Показательно, что некоторые респонденты убеждены в коррумпированности не только низших чинов, но и высоких должностных лиц в интересующей нас сфере. "Да вы только посмотрите на дачи бывших генералов МВД и ФСБ, которые расположены в пригородах Ростова, - восклицает Ю.Н, двадцати­семилетний менеджер торговой фирмы из Ростова. - Законно заработать такие хоромы на зарплату в несколько тысяч рублей, включая все льготы, плюс имея на содержании семью, - невозможно. И не сможет на законную зарп­лату тот же высокопоставленный чин ездить на «джипе» и обучать детей за границей или оплатить свою собственную избирательную кампанию. Понятно, что такие люди в погонах, которые идут на выборы, либо связаны с крими­налом, либо являются его организаторами". В данном случае респондент имеет в виду конкретные лица - начальника управления МВД по г. Ростову и быв­шего начальника ГУВД Ростовской области, которые выдвигали себя канди­датами в депутаты Госдумы на прошлых выборах по одномандатным окру­гам. Заметим также, что респондент склонен полагать, что коррупция характерна и для ФСБ, которая многими считается последним неподкупным оплотом закона. Он даже охотно набрасывает схему коррупционных отношений, ха­рактерных для этой спецслужбы: "Это же видно: любой генерал или пол­ковник ФСБ, который выходит на пенсию, устраивается на престижную ра­боту, строит себе особняк и пр. Понятно, что во время службы он является негласным учредителем коммерческих фирм, имеет свою долю, но получает ее после увольнения из спецслужб. На зарплату такие дома не построишь. Да и после выхода на пенсию эти офицеры сохраняют достаточно теплые отношения с банкирами, чиновниками, которые предоставляют фирме, в ко­торой работает отставник, и кредиты, и льготы".

[138]

зыскная деятельность, которая направлена на подавление кон­курентов, - здесь могут возбуждаться так называемые «заказ­ные» уголовные дела... И дело не в том, что в правоохрани­тельных органах собрались самые плохие люди... Я даже не исключаю, что среди работников правоохранительных органов есть более или менее честные люди, но в целом среди них су­ществует «система». То есть их служебные взаимоотношения пронизаны так называемыми «неформальными» отношениями, которые в основном и определяют характер служебных".

Неформальные отношения, о которых говорит наш собе­седник, не только обеспечивают структурную целостность кор­порации, но и помогают организовать внешнюю институцио­нальную среду, удобную для заключения теневых сделок с гражданами. В частности, для этой цели широко использует­ся все тот же институт теневых посредников, одной из важ­нейших задач которых является информационный, а в дальней­шем - и платежный обмен между потребителем и поставщиком услуги. О том, как это происходит, достаточно подробно рас­сказывает все тот же И.С:

"Приходит к нам в адвокатскую коллегию женщина хода­тайствовать за своего сына. Мы заключили с ней договор. У этого парня уже была первая судимость за наркотики, и в тот момент его проверяли и удерживали в отделе по подозрению в краже. В отделе милиции я встретился со следователем, ко­торый отвел меня в сторону от членов семьи этого парня и сказал: «Пусть они думают, что им делать дальше». Я сказал следователю, что родственники готовы предложить 2000 руб­лей и коньяк, конфеты и прочее, что положено. Следователь сказал, что этого «барахла» не нужно и что пусть готовят 3000. Следователь использовал меня, адвоката, чтобы вести перего-воры с семьей задержанного по поводу «выкупа». Эти деньги я от родственников получил и по совету следователя обменял в кассе адвокатской конторы на другие купюры. Потом я передал эти деньги следователю. В итоге: вина парня оказалась не доказана (ее, как мне кажется, трудно было доказать вооб-

[139]

ще, просто следователь хотел «пришить» это дело), деньги переданы, - и я соучастник... Возможно, мне с этим следова­телем еще придется иметь дело. Вообще, нужно сказать, что есть система, когда у следователя есть «свои» адвокаты, и с ними он решает денежные дела. Адвокат - посредник между следователем и подследственным во взятках, а также консуль­тант следователя в каких-то юридических процедурах".

Из этого рассказа о технологии теневой сделки мы почерп­нули интересные детали и подробности, о которых раньше не знали. Наверное, кое-что из изложенного было бы внове и для большинства наших респондентов, которым в последние годы не доводилось иметь дело со следователями и адвокатами. Но у нас нет никаких сомнений в том, что сама эта история их бы не удивила, психологически они к ней вполне готовы. Люди прекрасно понимают, что законы обычая и неформальные свя­зи, на которых основывается механизм любого теневого рын­ка, часто оказываются более действенными, чем законы юри­дические, на которых основана система формального права. И поэтому, размышляя, как им следует поступать в случае, если возникает прямая угроза их имуществу или даже самой жиз­ни, они скорее склонны искать защиту не у формального зако­на, но именно в сфере отношений межличностных, неформальных.

"В случае угрозы жизни однозначно обращусь в официаль­ные органы, но через знакомых, дабы не обратиться случайно к афилиированной структуре1  ", - откровенно признается двадца­титрехлетний Г., бизнесмен из Москвы. И это - один из самых распространенных ответов на наш вопрос (к данному сюжету мы еще вернемся в следующей главе книги). Но отсю­да как раз и следует, что в глазах многих российских граж­дан закон только тогда приобретает действенную силу, когда

1 Под "афилиированной структурой" понимается, видимо, некто, выра­жающий частные интересы как раз той силы, которая угрожает респонден­ту. - Прим. ред.

[140]

услуга по его применению становится товаром теневого рын­ка. Понятно, что о безопасности как об "общественном благе" или о равенстве граждан перед законом здесь уже не думают, ибо понимают: выигрывает тот, чья "афилиированная струк­тура" предъявит противоположной стороне более веские аргу­менты отнюдь не правового свойства (более высокое место в служебной иерархии, деньги, оружие и т. п.)1.

Интересно, что в этих условиях товаром становится даже авторитет федеральной службы безопасности, в чьи официальные прерогативы не входит обеспечение личной безопасности граждан, но которая, по свидетельству некоторых респондентов, все-таки продает услуги такого рода на теневом рынке. Сошлемся еще раз на нашего гида по лабиринтам правоохранительной систе­мы, ростовского адвоката И.С. "В случае угрозы мне или моей семье я предпочел бы обратиться в ФСБ, - говорит он. - Это профессионалы, интеллектуалы и физически подготовленные люди... Конечно, сотрудник ФСБ - это не участковый инспек­тор. К ним сложнее обратиться, они стараются не появляться на публике. Но при желании я могу это сделать опять же че­рез знакомых лиц. Обращение к ФСБ удобнее еще и в том плане, что это не будет судопроизводством. Это будет или соглаше­ние с посягателями, или к посягателям будут применены кон­кретные меры. К «невменяемым» или «неадекватным» будут применены конкретные меры, а со стороны покажется, что это очередная разборка преступных элементов".

Важно отметить, что те наши собеседники, которые, используя личные связи, чувствуют себя готовыми и способными искать

1 Заметим, что данный тип сознания в принципе мало чем отличается от тех же неправовых представлений о поисках защиты в условиях опасности, ко­торые выразил, например, наш собеседник Д., двадцативосьмилетний врач-анестезиолог из Костромы: "Я думаю, если бы мне или моим близким что-нибудь или кто-нибудь угрожал, то, к сожалению, больше пользы могло бы принести обращение к уголовному миру, чем, скажем, к милиции. Это быстрее, надежнее и справедливее".

[141]

и находить неформальные аргументы в правовых конфликтах, оказываются людьми наиболее адаптированными к условиям рыночной экономики и, соответственно, наиболее состоятель­ными: среди них - предприниматели, менеджеры, юристы. Напротив, те респонденты, которые не вполне представляют себе технологию и правила теневой юстиции или вовсе с ней не знакомы, принадлежат к группам с более низким уровнем материальной обеспеченности (рабочие, учителя, научные ра­ботники и т. д.). Впрочем, и эти люди не очень-то доверяют формальным структурам, предпочитая в случае опасности об­ращаться к друзьям и знакомым (хоть бы даже и не имеющим отношения к правоохранительным органам), понимая вместе с тем, что и их возможности могут оказаться недостаточны­ми. "О физической угрозе мне страшно даже думать, - выра­жает свое отчаяние сорокадвухлетняя В.Д., программист од­ного из частных предприятий Уфы. - Я осознаю, что мне не у кого просить защиты. Я бы привлекла как можно большее ко­личество друзей и знакомых для возможного решения пробле­мы. Но поможет ли это?"

Таким образом, широкий размах коррупции в правоохрани­тельных органах, подрывая доверие населения, формирует в обществе такой тип сознания, при котором люди ориентиру­ются прежде всего на нормы неформального, обычного права. Что же касается формально-правового подхода к обеспечению личной безопасности, то он в их глазах выглядит, как прави­ло, совершенно бесперспективным.

[142]

Коррупция в высшей школе

В самой постановке вопроса о коррупции в системе высше­го образования нет ничего нового. В прессе неоднократно по­являлись материалы о взяточничестве при сдаче вступитель­ных экзаменов, о поборах со студентов при переходе с курса на курс, о черном рынке курсовых работ, дипломов и диссер­таций, о кумовстве и семейственности при назначении на дол­жности. Эти и многие другие обыденные факты вузовской жизни не только находят свое полное подтверждение в рассказах на­ших респондентов, но и, обогащенные неизвестными ранее живописными деталями, складываются в единую картину развито­го и рационально структурированного теневого рынка, пред­ставляющего собой весьма содержательный объект для науч­ного осмысления.

В нашу задачу не входило исследование нравственного вы­бора, перед которым оказывается вузовский преподаватель, чья официальная зарплата не дает возможности не только обеспе­чить сколько-нибудь достойный уровень жизни, но и просто прокормить семью. Однако мы сразу должны отметить, что в рассказах наших собеседников есть достаточно указаний и на то, что далеко не все вузовские работники вовлечены в тене­вые операции. "Есть отделения, где вступительные экзамены проводятся объективно, без взяток, без репетиторства. В об­щем-то, при условии принципиальности декана или завкафед­рой, это можно организовать", - замечает тридцатилетний пре­подаватель И.П. из города Иваново. Даже репетиторство, которое еще с советских времен представляет собой весьма распрост­раненный и прибыльный полулегальный бизнес, привлекает Далеко не всех.

Вместе с тем в общественном мнении прочно утвердился и Другой образ российской высшей школы. "Если говорить о той коррупции, с которой сталкивается каждый и чуть ли не ежеднев­но, то я считаю, что самое безнравственное, что у нас есть, - это система образования, - убежденно говорит москвичка Е.Л.,

[143]

начальник отдела одной из коммерческих структур. - Не слу­чайно все турфирмы говорят: мы живем за счет врачей и пре­подавателей. Куда это годится, когда студент приходит домой и рассказывает, сколько он должен дать преподавателю за за­чет, за экзамен". Ей вторит ростовчанин СМ., свидетельство которого тем более важно, что он сам работает в системе выс­шей школы. "Если преподавателям вузов не платить зарплату, -замечает он, - то они все равно будут ходить на работу, пото­му что источники финансирования посредством вымогательств и взяток неиссякаемые". Этот же респондент считает возмож­ным и еще более резкое суждение: "В вузовской системе я ра­ботаю почти пятнадцать лет и могу сказать, что около вось­мидесяти процентов всех преподавателей так или иначе нарушают существующее законодательство: здесь процветают незаконная предпринимательская деятельность, сокрытие доходов, вымо­гательство, взятки, злоупотребление служебным положением".

Мы располагаем и другими, довольно многочисленными свидетельствами того, что государственная система высшей школы представляет собой грандиозный теневой рынок, в операции которого, возможно, вовлечена весьма значительная часть ву­зовских работников России. Скажем сразу, что именно рынок в целом, а не личность на рынке является предметом нашего внимания. Свою задачу мы видим в том, чтобы выяснить, ка­ким образом этот рынок возникает, как он устроен и по каким общим правилам работает. Впрочем, вполне вероятно, что, от­ветив на эти вопросы, мы сумеем лучше понять и те мотивы, которыми руководствуются его операторы.

Самый первый и в то же время, быть может, самый глав­ный вопрос, который стоит перед нами, - это вопрос о том, рынок какого товара мы исследуем. Казалось бы, наиболее естественно было бы ответить, что система образования - это рынок знаний. Здесь человек за некоторую цену покупает (или получает бесплатно, если покупка оплачена из государствен­ного бюджета) необходимое ему количество знаний определенного

[144]

содержания и качества1 . Сертификатом, подтверждающим на­личие у человека знаний, полученных в вузе, является диплом. Диплом - документ денежный, своего рода капитал, в даль­нейшем он может стать важным фактором при определении цены данного работника на рынке труда.

Однако этот капитал - диплом государственного вуза - дано обрести не каждому. Ресурсы существующей государственной системы образования ограничены, спрос здесь значительно превышает предложение: налицо дефицит студенческих вакансий, оплаченных из бюджета, поэтому острая конкуренция разво­рачивается уже на первых этапах "гонки за дипломом". Но при конкуренции потребителей здесь, как и на всяком рынке де­фицита, практически отсутствует конкуренция производителей товара. Именно производители - в нашем случае работники вузов - диктуют законы, по которым живет рынок дефицита. Чтобы понять, кто в конце концов имеет наибольшие шансы победить в конкуренции и получить дефицитный диплом о высшем образовании, рассмотрим некоторые сегменты инте­ресующего нас рынка.

Рынок зачислений. Общие принципы

Казалось бы, при приеме в вуз прежде всего должны учи­тываться знания и способности абитуриента. Вполне естественно полагать, что преимущественное право поступления в инсти­тут имеют молодые люди, окончившие школу с медалью. Ат­тестат с медалью как раз и является сертификатом этих зна-

1 Знания, как и некоторые другие блага, могут быть получены бесплатно в "Домашнем хозяйстве", если, например, они преподаны родителями, или при минимальных затратах, как это бывает при самообразовании или при заочном обучении. Однако эти возможности не меняют самой сущности знаний как рыночного товара. Более подробно о рыночных свойствах знаний см.: Hayek F.A. von. The Use of Knowledge in Society (1945) // The Essence of Hayek / Ed- Ch. Nishiyama & K. R. Leubu. Stanford; California, 1984. P. 211-224.

[145]

ний и способностей. Это как бы маленький прообраз будуще­го диплома и в то же время первый шаг к нему. Учитывая это, наиболее дальновидные соискатели дипломов (или, вернее, их родители) выходят на соответствующий рынок задолго до ву­зовских вступительных экзаменов. Технологию возможных способов получения медали подробно раскрывает в своем ин­тервью уже упомянутый нами И.П. из Иванова:

"Начать с того, что «липой» является подавляющее боль­шинство медалистов. В крайних случаях, конечно, медали, как и все остальное, просто покупаются. То есть родители идут к учителю, к директору или даже в гороно и за определенную сумму делают своему чаду медаль. Но это все-таки довольно редкий вариант. Обычно все происходит немного по-другому. Гений в чистом виде, да еще в равной степени успевающий по всем предметам, встречается в природе достаточно нечасто. Обычный материал, из которого делают медалиста, - это спо­собный подросток, имеющий по большинству предметов объек­тивные пятерки, но по некоторым до них не дотягивающий. Недостающие пятерки ему могут натягивать абсолютно бес­корыстно, из симпатии к ученику или ради престижа школы. Но это опять же ситуация относительно редкая. Чаще такой ученик начинает заниматься по тем предметам, в которых он слабее, со своими же школьными учителями дополнительно. Независимо от того, насколько он реально в результате таких занятий прибавляет, меньше пятерки ему уже, естественно, никто в этой ситуации не поставит. Мне как словеснику-русисту все это хорошо известно, потому что сочинение на «пять», если подходить объективно, способны написать очень немногие школьники. Поэтому у меня всегда было очень много допол­нительных занятий. Здесь тоже существуют разные варианты. Я как человек ответственный никогда это дело на самотек не пускал и просто писал за всех своих учеников «медальные» сочинения".

Сочинения, написанные нашим собеседником, конечно же, не прибавляли знаний его ученикам, но зато создавали им пре-

[146]

имущество перед теми одноклассниками, чьи родители не имели возможности оплатить подобную услугу (или по тем или иным соображениям вообще не стремились установить теневые от­ношения со школьным учителем). Заметим, что на этом, пред­варительном этапе способности и знания все еще имеют су­щественное значение: о попытках "сделать" медаль откровенно неуспевающему выпускнику респондент не упоминает.

Однако капитал знаний капитулирует перед денежным ка­питалом сразу же, как только молодой человек приходит сда­вать экзамены для поступления в вуз. Большинство наших со­беседников убеждены, что здесь успех обеспечивается только взяткой. "Я не поверю практически никому из родителей, что его ребенок учится бесплатно в каком-либо престижном вузе города Ростова-на-Дону, даже если он студент коммерческого набора, - заявляет В.Ю., замдиректора одного из ростовских частных предприятий. - Могу назвать эти вузы: это Экономи­ческая академия, юрфак госуниверситета, иняз университета и пединститута, Таможенная академия, Академия госслужбы 1. Я сам платил за поступление своего ребенка в Академию гос­службы 3000 долларов. Причем это была не открытая взятка, а плата за подготовку моего сына в течение года по предме­там вступительных экзаменов. Пришлось продать автомобиль для того, чтобы собрать деньги. Еще раньше платил за поступ­ление дочери, но меньшую сумму - она более сообразитель­ная".

Экономико-правовая природа такой коррупции, кажется, Довольно проста. Дело в том, что бесплатное образование есть общественное благо, распоряжаться которым, как, впрочем, и любым другим общественным благом, призваны чиновники. Как мы уже знаем, некоторой частью своих должностных возмож-

1 Авторы не имеют каких бы то ни было иных данных, подтверждающих факты коррупции в тех или других названных анонимными респондентами конкретных вузах.

[147]

ностей чиновник может распорядиться в своих частных инте­ресах - например, продать их на теневом рынке. Преподава­тель государственного вуза в данном случае как раз и выпол­няет функцию государственного чиновника, которому по статусу положено принимать решение о зачислении студента и кото­рый продает это решение на теневом рынке (назовем его "рынком зачислений"), более или менее замаскировав под репетиторс­кие занятия. "Примерно каждый второй преподаватель имеет ежегодно двух-трех, а некоторые и более десяти абитуриен­тов, с которыми он занимается по предметам вступительных экзаменов... Но сейчас родители абитуриентов готовы платить репетиторам не просто за занятия, а за гарантию поступления в вуз. Именно эта гарантия и стоит денег" (СМ., Ростов-на-Дону).

Впрочем, иногда операторы "рынка зачислений" вовсе не считают нужным маскироваться. В этом случае речь может идти о прямых выплатах членам приемной комиссии. "Вы спраши­ваете о вузах? Там все начинается с приемных экзаменов, -рассказывает Д., врач-анестезиолог из Костромы. - Их можно покупать как по отдельности, так и единым блоком. То есть человек сдает три экзамена. Можно купить один экзамен. До­пустим, за биологию и химию человек не боится, а в физике он не вполне уверен. Он идет и проплачивает физику. Если же он плох во всех областях, которые сдает, то он может купить все вместе. Это, в общем-то проще, чем бегать и искать, кому бы дать три отдельные взятки".

Однако возможности преподавателя, оперирующего на те­невом "рынке зачислений", все же не безграничны. "Прини­мая заказы" (то есть набирая группу для репетиторских заня­тий или попросту принимая плату наличными), он вынужден считаться, во-первых, с количеством мест в вузе и, во-вторых, с аппетитами коллег. Поскольку потребности преподавательс­кого корпуса в теневом заработке могут превышать возможно­сти данного учебного заведения, то иногда оказывается, что объективные характеристики абитуриентов - то есть их зна-

[148]

ния и способности - вообще перестают приниматься в расчет. В этом случае технической задачей экзаменатора становится не только необъективно высокая оценка своему абитуриенту, но и необъективно низкая - любому, кто не внес теневую пла­ту за поступление. Некоторые преподаватели, вовлеченные в этот бизнес, сами говорят о нем достаточно спокойно и от­кровенно, как это, например, делает уже знакомый нам И.П. из города Иваново: "Проблема здесь даже не в самом репети­торстве, это явление, в общем-то, ничего страшного собой не представляет, хотя и хорошего, конечно, тоже мало. Настоя­щая проблема в том, что количество мест на факультете огра­ничено, и для того, чтобы всем репетиторам принять тех, кто с ними занимался, приходится валить абитуриентов, которые не прошли через репетиторов... Завалить любое сочинение можно вполне легально, так сказать... Пару лет назад один парень сочинение написал практически идеальное, но у нас лимит пятерок был исчерпан, и чтобы он не составлял конкуренции тем, с кем мы занимались, его надо было как-то до четверки сбить. Он употребил какой-то оборот вроде «каждый человек знает...» или что-то в этом роде. Я ему пометил этот оборот как недопустимое обобщение: в самом деле, откуда он знает, каждый или не каждый, он же весь мир не опрашивал".

Необходимость "валить абитуриентов, которые не прошли через репетиторов", вполне соответствует логике развития рыночных отношений, и в этом смысле нет ничего странного, что неплатежеспособные потребители покидают рынок. Заме­тим, однако, что стремление полностью исключить фактор знаний из конкурентной борьбы абитуриентов проявилось лишь в са­мые последние годы. Костромич Д., который поведал нам о Покупке вступительных экзаменов оптом и в розницу, добав­ляет: "Впрочем, это было несколько лет назад, когда я учился. Мои друзья, которые после института остались там работать, Рассказывают, что сегодня ситуация изменилась, и как бы ты Предмет ни знал, если ты не заплатил, - тебя завалят". О том,  эта тенденция относительно нова и, в некотором смысле,

[149]

имеет поколенческий характер, свидетельствует и Л.Д., жен­щина-профессор одного из уфимских вузов: "У нас, препода­вателей старой закалки, все же есть такая установка, чтобы тем, кто отвечает хорошо, не ставить плохие отметки. Другое дело, что за плохой ответ можно абитуриенту «из списка» по­ставить более высокий балл. А молодые, тридцатилетние пре­подаватели сейчас уже позволяют се*бе занижать отметки или вообще, не слушая ответ, ставить двойки".

Если эта тенденция по мере естественного омоложения про­фессорско-преподавательского корпуса будет нарастать, то трудно даже представить, какими последствиями это может обернуться и для вузовской системы, и, что еще существеннее, для всего дела подготовки высококвалифицированных специалистов в стране.

Рынок зачислений. Организационные технологии

Ограниченность теневых возможностей отдельного препо­давателя ставит его в положение, когда он вынужден конкури­ровать с коллегами, бороться с ними за "своих" абитуриентов. Однако конкуренция коррупционеров упорядочивается, если они прибегают к своеобразной кооперации. Это, видимо, тоже от­носительно новое явление, свидетельствующее о том, что корруп­ция приобрела настолько широкий размах, что требует опре­деленной институциональной основы.

Кооперирование, по свидетельству уже неоднократно упо­минавшегося нами ростовского преподавателя СМ., происхо­дит следующим образом: "Практически на каждом факультете у «деятельных» преподавателей есть свои «квоты» на количе­ство абитуриентов, которые должны поступить. Например, один преподаватель в текущем году входит в приемную комиссию. Естественно, что он протолкнет своих абитуриентов и абиту­риентов своих близких коллег. Но он обязан протолкнуть и абитуриентов, которых готовили и более «дальние» (по степе­ни отношений) коллеги, потому что в следующем учебном году

[150]

этот преподаватель уже не будет в составе комиссии (проис­ходит ротация кафедр) и не сможет влиять напрямую на за­числение". Вместе с тем в кооперацию могут быть включены не только педагоги, но и те вузовские работники, которые во­обще не имеют никакого отношения к вступительным экзаме­нам и к "рынку зачислений". "Некоторые из деканатских ра­ботников берут деньги с абитуриентов, а потом договариваются с преподавателями в обмен, например, на хорошо составлен­ное личное расписание этого преподавателя. То есть работник деканата может поставить преподавателю занятия на удобные для этого преподавателя дни, и он это делает. А преподава­тель в свою очередь способствует поступлению деканатского протеже. То есть возможность для обмена услугами на одном факультете всегда есть" (И.П., Иваново).

Впрочем, разнообразные формы кооперации лишь смягча­ют и упорядочивают конкуренцию, но не ликвидируют ее. Со­храняется соперничество за ключевые места в приемной ко­миссии и за введение вступительного экзамена по тому или иному предмету. "Борьба, и временами довольно жесткая, идет за то, чтобы твой экзамен включили в число вступительных, -рассказывает все тот же И.П. - Вот, скажем, на юрфак надо сдавать историю и право, ну, сочинение, как обычно. Но ведь можно поставить еще один экзамен. И вот факультет романо-германской филологии начинает лоббировать включение ино­странного в число вступительных. Я знаю, что в течение года в ректорате несколько раз принимали по этому поводу проти­воположные решения. В итоге иняз таки вошел в число всту­пительных. То же самое и на многих других факультетах". Понятно, что после того, как был назначен вступительный эк­замен по иностранному языку, позиции преподавателей соот­ветствующей кафедры на теневом рынке значительно упрочи­лись, а цена их услуг существенно выросла.

И в конкурентной борьбе, и в институциональной органи­зации "рынка зачислений" важная роль принадлежит вузовс­кому ректорату. При номинальной демократизации управления

[151]

высшими учебными заведениями в большинстве вузов России сохраняется довольно строгое единоначалие, и решение рек­тора по тому или иному вопросу, как правило, принимается как окончательное. Понятно, что и операторы "рынка зачисле­ний" обязаны считаться с указаниями начальства, у которого в теневой сфере есть и свои интересы, и свои операциональ­ные приемы. "«Оптовые» взятки, как правило, даются на са­мом верху: ректор, проректор, - продолжает свой рассказ кос­тромич Д. - Но на таком уровне взятки берут не от всех. Попасть к ректору и дать деньги непосредственно ему могут только те люди, которые занимают в городе достаточно высокое поло­жение. Остальным приходится искать того человека, который мог бы взять деньги и поделиться с кем надо наверху. Это, кстати, не очень легко. Ведь ни на одном кабинете не висит табличка «Главный взяточник». Но кому нужно было, те находили".

Это свидетельство, помимо прочего, интересно и тем, что показывает: вузовский теневой рынок не является замкнутым и изолированным, а представляет собой органическую часть широко разветвленной сети других теневых рынков, операто­ры которых связаны между собой взаимным интересом и со­ответствующим спросом и предложением. Д. не говорит, кто эти "люди, которые занимают в городе высокое положение", но мы, опираясь на полученные ранее сведения, вполне мо­жем предположить, что среди них окажется и коррумпирован­ный чиновник администрации (например, ответственный за распределение жилплощади или строительство), и работник военкомата, и крупный милицейский чин. Понятно, что их рас­чет с ректором скорее всего произойдет не в наличных деньгах, но в форме взаимных услуг, а в некоторых случаях и вообще в кредит - в порядке накопления теневого капитала, использовать который представится возможность когда-нибудь в будущем1 .

1 Впрочем межрыночный обмен происходит не обязательно на высоком уровне "ректор - городское начальство". В него могут быть вовлечены и рядовые операторы различных теневых рынков. Вот соответствующее свидетельство Е.П., женщины - научного работника из Уфы: "Когда сына в саадик устраивали, тоже долго не могли добиться, чтобы нас приняли, пока не проскочило в случайном разговоре, что у нас папа в университете преподает, а кому-то из детей детсадовского начальства как раз поступать надо было. После этого нам путевку прямо домой принесли. Я не знаю, муж потом, наверное, помог, потому что в садике все было в порядке".

[152]

Так или иначе, но внутривузовская система теневых связей должна гибко реагировать на эту необходимость межрыночных обменов, которые ведутся ректоратом. Воспользуемся еще раз осведомленностью нашего респондента И.П. из Иванова. "Есть так называемый «ректорский список», - рассказывает он, - это такое внутреннее название, в общем-то всем, кто с этим свя­зан, понятно, о чем идет речь. Это те люди, которые поступа­ют непосредственно через ректорат. Это тоже явление доста­точно нормальное, в смысле привычное, к нему все приспособились. Плохо, когда ректор превышает разумные пределы, то есть требует, чтобы приняли больше студентов, чем реально получается, исходя из негласного дележа мест между членами приемной комиссии. Еще хуже, когда ректорат в пос­ледний момент меняет правила. То есть договаривались на восемь человек, расчистили для них площадь, а из ректората прино­сят список, в котором пятнадцать. И крутись, как знаешь. Та­кое «нарушение конвенции», конечно, радости никому особой не доставляет, но приходится как-то выкручиваться. Ссорить­ся с ректоратом нежелательно, из приемной комиссии можно и вылететь".

Сказанное нашим респондентом означает, что в поведении ректора - в силу наличия у него значительного администра­тивного ресурса - в определенных условиях может проявить­ся тенденция к монополизации "рынка зачислений". Впрочем, по нашей информации, пока такая вероятность существует лишь теоретически.

Рассматривая общую структуру и некоторые функциональ­ные особенности вузовского "рынка зачислений", мы несколь-

[153]

ко в стороне оставили разговор о его ценах. Между тем цено­вая дифференциация на этом рынке лучше, чем какое бы то ни было иное свидетельство, может показать нам, что же именно является здесь предметом купли-продажи и какой товар пользуется большим спросом, а какой - меньшим. Ростовчанин В.Ю., ко­торому, как мы помним, пришлось продать свой автомобиль, чтобы оплатить поступление сына в один из вузов, считает, что это еще далеко не самая высокая цена: "Всем хорошо из­вестно, сколько нужно «дать на лапу» за поступление на бес­платное обучение в юридический институт - семь-десять ты­сяч долларов. Разница зависит от степени «кавказости» абитуриента: чем выше гора, с которой он спустился за дип­ломом, тем выше и плата за поступление". Его земляк, школь­ный учитель А.А., говорит о близких ценах: "Есть такие ра­ботники высшего образования, которые берут пять-шесть тысяч долларов за поступление, к примеру, на юрфак университета". Цены на этом рынке могут варьироваться также и в зависимо­сти от региональных особенностей: "Абсолютное большинство абитуриентов поступают не бесплатно, особенно на юридический, на факультет иностранных языков, - свидетельствует профес­сор Л.Д., живущая в Уфе. - Средняя цена колеблется около десяти тысяч рублей за экзамен, а за юрфак - в пределах од­нокомнатной квартиры или дачи. Вообще это зависит и от воз­можностей родителей, и от престижности факультета, и от подготовки абитуриента".

Цены, указанные нашими собеседниками, дают совершен­но определенное представление о том, что потребители вузов­ского рынка, по российским понятиям, люди совсем не бед­ные. Но нас здесь интересует другое. Насколько можем судить, процент населения, декларирующего уровень доходов, соизме­римый с приведенными выше ценами на "рынке зачислений", весьма незначителен. Это дает нам право предположить, что деньги, циркулирующие на теневых рынках в системе россий­ского высшего образования, перетекли сюда из других сегментов всеобъемлющей теневой сферы.

[154]

Рынок экзаменов

Расходы, связанные с вступительными экзаменами, далеко не исчерпывают общую сумму издержек, которые человек не­сет на пути к обретению диплома. Абитуриент, ставший сту­дентом, не уходит с рынка и не перестает платить. Вернее, ему не дают уйти. Как это происходит, рассказывает уже хорошо знакомый нам Д., окончивший институт совсем недавно:

"После того как человек поступил в институт, у него уже появляется выбор: либо учиться, либо платить. То есть в принципе можно платить за все экзамены, зачеты, пересдачи. Но тут, если ты знаешь предмет, то тебя уже не валят, как на приемных, чтобы взять с тебя деньги. Или я могу подойти к своему одно­курснику, у которого отец работает в институте, и попросить, чтобы он за меня замолвил словечко. Его отец ставит мне нор­мальную оценку, а я ему как бы в знак благодарности дарю бутылку коньяка. Но это у нас взяткой никто не называл и не считал. Это уже «благодарность», другая форма. Разница, в ча­стности, в том, что подарить тот же коньяк - это нормально. Потом при общении с этим профессором у меня не возникает какого-то барьера, неловкости. Если ты давал взятку, там все-таки есть какая-то двусмысленность потом в человеческом плане. Кроме того, благодарность примет практически любой, а взятки берут не все. Взяточники в институте, в принципе, всем изве­стны. Скажем, экзамен принимают пять преподавателей. Из них, как правило, один или два - это люди старой закалки, кото­рые будут ходить в рваных штанах, но денег у тебя не возьмут. Таким наплевать, чей ты сын, они все равно поставят тебе тот балл, которого ты заслуживаешь. Даже если ректору надо, чтобы какому-то студенту поставили «пять», он не будет к такому принципиальному преподу обращаться, а попросит кого-то из более гибких. Тем более простой студент, конечно, такому деньги не понесет, а передаст их кому-то, про кого известно, что тот неравнодушен к деньгам".

[155]

Не беремся судить, насколько часто встречается столь ши­рокое разнообразие взаимоотношений между студентами и преподавателями на внутривузовском теневом рынке (назовем этот сегмент "рынком экзаменов"). Во всяком случае, полученная нами информация свидетельствует о том, что бывает и по-другому, когда выбор "учиться либо платить" студенту не предоставля­ется: платить приходится всем. "За сессию для студентов объяв­ляется прейскурант, - рассказывает двадцатидвухлетний рос­товский студент А. - Сами преподаватели об этом не говорят напрямую, но всегда находятся такие студенты (или лаборан­ты кафедр), которые начинают агитировать остальных студен­тов, чтобы они скидывались деньгами. Мой знакомый занятия практически не посещает... но сессии сдает успешно, потому что всегда платит. Можно, конечно и не платить, но в таком случае вас поставят в такое положение, что придется запла­тить. Например, начинают гонять по всему предмету и цеп­ляться, придираться к каждой мелочи. А потом начинают го­ворить, что вы не сдали предмет и переносят вам пересдачу после сессии. А кому это надо, ведь два несданных предмета -повод к отчислению".

Как видим, "гонка за дипломом" и в стенах вуза может про­должаться в условиях жесткой конкуренции претендентов: не­платежеспособные выбывают, порой их попросту выталкива­ют с рынка. Впрочем, само понятие о платежеспособности не всегда напрямую связано с деньгами. Платежным средством могут быть также взаимоуслуги операторов теневых рынков (необходимость получить место в детском саду для сына мо­жет заставить вузовского преподавателя ставить положитель­ную оценку ребенку детсадовского начальства) или наличие у потребителя значительного административного капитала. "У меня студентом был сын нашего министерского начальства, - рас­сказывает Л.Д. - Такой тихий, приглуповатый мальчик. Так перед каждым экзаменом являлся гонец из ректората с предупреж­дением, чтобы быть с ним помягче. Слава богу, он у меня хоть

[156]

как-то тянул, а то, боюсь, были бы у меня проблемы с ректо­ром" 1

И все же, насколько можно судить по полученной нами ин­формации, "рынок экзаменов" несколько отличается от "рын­ка зачислений". Тут нет конкуренции; каждый преподаватель здесь - монополист, чьи аппетиты ограничены лишь плате­жеспособностью студентов. На этом рынке оперируют, в ос­новном, индивидуальные, некооперированные коррупционеры. Однако в принципе кооперация возможна и на этом рынке, и в ходе некоторых операций она уже складывается. "Относительно неплохие возможности левого заработка в деканате, - знако­мит нас с еще одной подробностью внутривузовской теневой повседневности ивановский преподаватель И.П. - Там всегда есть пространство для маневра. Каким числом, скажем, закрыть студенту сессию, оформить сдачу экзамена, выписать направ­ление на зачет? От этого многое зависит. Он может уложиться в сессию и потом полгода получать стипендию, либо сидеть следующий семестр и лапу сосать. Некоторые студенты, обычно заочники, состоятельные или даже живущие в других городах,

1 Наш всезнающий респондент Д. рассказывает и о вовсе экзотических формах теневых платежей: "Была у нас и... расплата натурой. Это, понятно, распространялось на девчонок и начиналось обычно с подготовительного отделения. На подготовительное обычно поступали такие девочки, у кото­рых с мозгами не очень. Препод начинает их зондировать, готовы ли они на Уступки в обмен на оценку. Потом девочки поступают, а информация о тех, кто сдался, сообщается преподавателям, работающим с первым курсом. Де­вочек, если они упрямятся, здесь уже начинают валить - как это так, там давала, а здесь не дает - и многие девчонки так до шестого курса и спят со всеми, кому это надо. Я знаю один случай, когда девочку на подготовитель­ном постоянно валили. Она работала лаборантом на кафедре, понравилась профессору, он начал ее добиваться, она его послала. Ее при окончании подготовительного заваливали три раза, пока она не согласилась. Обычно, правда, все было более мирно: хочешь - давай, не хочешь - сдавай на общих осно­ваниях".

[157]

проплачивают деканатским работникам или дарят им какие-то подарки, а те уже сами договариваются с преподавателями, чтобы их подопечным поставили зачеты и экзамены".

Не исключено также, что существует кооперация и между отдельными преподавателями: ведь не только ректору, но и многим из них приходится оплачивать услуги нужных людей "со сто­роны", ставя завышенные оценки их детям. И тут вполне мо­жет возникнуть заинтересованность друг в друге работников разных кафедр. Однако это всего лишь гипотеза, основанная на неплохом знании одним из нас вузовской практики советс­ких времен (современными свидетельствами мы на этот счет не располагаем).

Частью общего "рынка экзаменов" является и рынок, на котором происходит купля-продажа контрольных, курсовых и дипломных работ. Однако этот давно уже существующий ры­нок в наше время вышел за рамки внутривузовских отноше­ний и скорее примыкает к рынку потребительских услуг (объяв­ление о соответствующих услугах даже печатаются в газетах). Поэтому данный сюжет мы оставляем за пределами нашего повествования, ограничившись рассмотрением коррупционных отношений в границах высшей школы.

Все, что говорилось до сих пор, относилось исключитель­но к системе бесплатного высшего образования. Но что меня­ется, если плата за обучение легализуется? Свидетельства на­ших респондентов показывают, что официальное введение платы за обучение никаких принципиальных изменений в общую кар­тину теневой "гонки за дипломом" не вносит. Ростовчанин СМ., которому вообще свойственны весьма резкие суждения как в адрес своих коллег-преподавателей, так и по поводу всей сис­темы российской высшей школы, высказывается в связи с платной формой обучения в вузе вполне определенно:

"На платных отделениях обучения ситуация аналогичная (аналогичная ситуации на отделениях "бесплатных". - Авт.)-Правда, за подготовку к зачислению в вуз абитуриенты там платят

[158]

меньше: главное для абитуриента - пройти собеседование. Но каждая сессия для «коммерческих» студентов - сезон расплат. Из студентов таких отделений получаются специалисты еще худшего уровня, чем на бесплатных отделениях. Это касается особенно таких факультетов, как экономический и юридичес­кий. На юридическом факультете не платить за экзамен - нон­сенс. Таким образом, правоведы нашего города с младых ног­тей - потенциальные нарушители закона. Что-либо изменить в вузовской системе, по-моему, невозможно. Тысячи родите­лей готовы давать взятки за обучение своих детей и готовы молчать. Особо это касается юношей, которым грозит призыв в армию".

Еще более определенную и конкретную информацию о по­рядках, существующих в платных вузах, находим в интервью М.В., сорокапятилетней москвички, преподавателя вузовской кафедры романо-германских языков. "Институт сейчас плат­ный, - констатирует она. - Когда он был бесплатным, были высокие конкурсы. На вступительных экзаменах у меня было 24-25 человек в группе, из них только трое шли без блата... Сейчас у нас другая проблема: набрать учащихся. Конкурса нет практически... Но зато за переводные экзамены берут по 100 дол­ларов за экзамен (до кризиса одна вообще брала по 300). На нашей кафедре это было не так распространено, а из разгово­ров с преподавателями других кафедр ясно, что берет как ми­нимум половина". Такая вот закономерность: цены становят­ся выше, конкуренция потребителей ослабевает, а рынок сужается.

Из рассказов наших собеседников мы можем сделать вы-вод, что единственное изменение, вызванное введением плат­ной формы обучения, заключается в том, что теперь приходится платить дважды: сначала - легально, в кассу вуза, а потом -нелегально, в руки преподавателю. Понятно, что все это при-в°Дит к увеличению совокупных затрат, которые студенту при-*одится нести в ходе пяти-шестилетней гонки за дипломом.

[159]

Плоды просвещения

Гонку за вузовским дипломом можно рассматривать и как растянутую на годы инвестиционную акцию. Соискатели дип­лома понимают будущее его обретение как некую финальную операцию, которая может - хотя бы в долгосрочном периоде -капитализовать их вложения. Причем сама возможность успешной капитализации, ее характер и способы зависят от того, какой диплом окажется в руках у выпускника - экономиста, врача, инженера, переводчика и т. д. И мы, видимо, не очень погре­шим против истины, если в соответствии с общей картиной взаимосвязи различных теневых рынков, открывающейся в рассказах респондентов, предположим, что в наши дни пре­стиж вуза все в большей степени определяется не качеством знаний его выпускников, но спросом на профессии, дающие преимущества для работы в теневой сфере. Это, конечно, весьма ответственное предположение: если оно соответствует реаль­ности, то отсюда следует, что в институтских аудиториях се­годня формируется новое коррупционное поколение. И, тем не менее, определенные основания для такого предположения у нас есть.

Как можно понять из неоднократных свидетельств наших собеседников, наибольшим спросом пользуется сейчас диплом юриста. Понятно, что люди именно с такими дипломами зай­мут вскоре различные должности в органах МВД, ФСБ и дру­гих структурах, призванных обеспечивать правопорядок вооб­ще и служить главным орудием общества в борьбе с коррупцией и теневой экономикой в частности. Однако, как мы уже выяс­нили, некоторые из этих структур (например, милиция) обще­ственное мнение относит к числу наиболее коррумпированных, причем - выразимся максимально осторожно - не совсем без­основательно. Добавим к этому, что наши респонденты ука­зывают на чуть ли не поголовное участие студентов юриди­ческих вузов в операциях на вузовских теневых рынках. Какое же использование диплома, полученного таким образом, мож-

[160]

но считать наиболее вероятным? Быть может, будущие юрис­ты - идейные люди и мечтают, продравшись сквозь тернии сту­денческой коррупционной практики и получив заветный "сер­тификат знаний", вырваться в конце концов на оперативный простор борьбы с коррупцией? Или, напротив, они потому и готовы выкладывать значительные деньги на вузовских тене­вых рынках, что надеются с помощью диплома получить та­кое место, которое позволит с лихвой компенсировать теневые затраты в той же теневой сфере?

У нас нет однозначных ответов на эти и подобные им воп­росы. С одной стороны, мы не вправе утверждать, что среди преподавателей и студентов юридических и других факульте­тов нет честных людей, желающих передавать и получать зна­ния и движимых благородными общественными целями. Но мы не вправе и игнорировать ту вузовскую практику, о которой рассказывают наши собеседники, равно как и озабоченность, высказываемую, скажем, такими людьми, как Б.С, офицер ФСБ из Уфы. "Разве это правильно, - сетует он, - что у нас на юри­дические факультеты или в Академию налоговой полиции при­нимают учиться за деньги, причем за большие - семь-десять тысяч долларов в год надо заплатить. Это что значит? Значит, что в органы придут работать дети воров и бандитов. Их же нужды они и будут обслуживать". Возможно, тут есть преуве­личение. Но это не значит, что можно позволить себе не при­слушиваться к таким свидетельствам.

Мы говорим об этом в том числе и потому, что обществен­ная терпимость (если не равнодушие) к порядкам и нравам, Царящим в высшей школе, порождает у многих глубокий пес­симизм относительно возможности их изменить, который, в свою очередь, лишь усугубляет ситуацию. Вот как оценивает, например, положение дел в высшей школе один из самых осведомлен­ных наших информаторов, ростовский преподаватель СМ., в словах которого находим некую формулу отчаяния: "Вузовс­кая система современной России - сплошной гнойник, кото­рый удалить можно, наверное, только вместе с таким геогра-

 [161]

фическим понятием, как сама Россия". Так говорить может только человек, вплотную столкнувшийся с каким-либо отвратитель­ным явлением и испытывающий полное бессилие.

Правда, есть среди наших респондентов и такие, кто сохра­няет способность анализировать сложившуюся ситуацию бо­лее спокойно и рационально и предлагать вполне конкретные методы ее преодоления. "Способ устранения коррупции, соб­ственно, один, и он всем давно известен, - убежден главный герой этой главы, ивановский педагог И.П. - Необходимо рез­кое повышение зарплаты учителям и преподавателям. Причем тысячи нам не нужны. Я, скажем, без проблем работал бы в университете при зарплате в 300-400 долларов. Я думаю, та­ких большинство. А при нынешнем уровне зарплаты взятки неизбежны. И все попытки что-то изменить здесь без измене­ния уровня оплаты труда заведомо бесполезны". И в такого рода представлениях И.П. не одинок.

Не имея против этого каких-либо принципиальных возра­жений, мы, тем не менее, не очень уверены, что предлагаемые меры радикально помогут делу (даже если государство изы­щет деньги, чтобы поднять зарплату вузовских преподавате­лей до 300 долларов). В конечном счете, рынок знаний и дип­ломов - не изолированный коррупционный заповедник, но органическая часть экономической системы страны. И если на всеобъемлющем общероссийском теневом рынке знания не пользуются спросом и не могут принести сколько-нибудь дос­тойный уровень дохода тем, кто ими обладает, бесполезно предъяв­лять претензии системе высшего образования и надеяться на возможность ее очищения от разъедающей ее коррупционной ржавчины. Здесь неизбежно будет сохраняться купля-продажа дипломов, при которой приоритет отдается не тем, кто обла­дает знаниями и способностями, но тем, кто обладает опреде­ленными ресурсами и поднаторел в операциях на теневом рынке.

[162]

Теневой рынок медицинских услуг. Стихийная либерализация государственного здравоохранения

Некоторыми своими существенными признаками рынок ме­дицинских услуг напоминает рынок знаний (или, вернее, ры­нок дипломов), с которым мы познакомились в предыдущей главе. Как и высшее образование, медицинская помощь в стране номинально остается, в основном, бесплатной. Действующие законы фактически относят систему медицинского обслужи­вания к разряду общественных благ, свободный доступ к ко­торым в равной степени может иметь каждый гражданин. Кон­куренция потребителей здесь не предполагается. Однако, как и в системе высшей школы, на деле оказывается, что реаль­ный объем услуг, предоставляемых населению медицинскими учреждениями, во-первых, ограничен, а во-вторых, весьма диф­ференцирован по качеству. Высокоэффективная медицинская помощь - всегда большой дефицит. И эти обстоятельства не­избежно способствуют возникновению довольно острой кон­куренции потребителей (пациентов), успех в которой всецело определяется их платежеспособностью. Понятно, что при офи­циальном статусе системы медицинского обслуживания как государственной (то есть как общественного блага), вся эта конкуренция переносится в сферу теневых отношений.

Больничные поборы или кооперация нищих?

Между тем объективные предпосылки для возникновения теневого рынка в сфере медицинского обслуживания и разво­рачивающаяся здесь конкуренция потребителей находят далеко не однозначное отражение в общественном мнении. Чем Меньше у человека возможность платить, тем более склонен он говорить о коррупции и вымогательстве со стороны меди­цинских работников. Такие суждения кажутся тем более обоснованными, что современное - без преувеличения катастро-

[163]

фическое - состояние медицинского обслуживания в России заставляет врачей и руководителей медицинских учреждений прибегать к некоторым экстраординарным мерам, чтобы хоть как-то обеспечить лечение и уход за больным. "Вымогатель­ством, насколько я знаю, чаще всего занимаются работники здравоохранения, - полагает, например, двадцатидвухлетний ростовский студент А. - Сам я с этим сталкиваюсь регулярно. На обследование настоящее всегда нужно тратиться. Рентген, флюорография - за это всегда берут деньги, либо требуют, чтобы принесли пленку, но проще деньги дать. Рентгенологи часто просят прийти со своими материалами. Например, я диагнос­тировал не так давно свою почку. Ее нужно было фотографи­ровать. Мне сразу сказали - это стоит 100 рублей, если вы хотите, чтобы и снимок был хорошим, и результат мы написали хоро­шо. В больницах, где лежал я или мои знакомые, сразу гово­рили: «Если хотите нормальную кормежку, то либо приносите свою, либо платите нам...». За белье приходилось платить. Перевязки, шприцы также за деньги. То есть всегда мы плати­ли за расходный материал, несмотря на то, что у нас были по­лисы".

Система медицинского страхования в России находится в зачаточном состоянии и существует лишь номинально. По крайней мере, наличие страхового полиса, которым, впрочем, формально наделяются все граждане без исключения, никак не сказыва­ется на реальном качестве медицинского обслуживания. Есть у человека полис или нет, больница все равно нищая, и боль­ным во всех случаях предлагается принять это во внимание. "Не так давно один из наших родственников сломал ногу, -рассказывает, например, СМ., преподаватель одного ростовс­кого вуза. - Его привезли в больницу... Нам объяснили, что в больнице необходимо иметь свое постельное белье, бинты, шприцы, системы для капельниц, само собой - лекарства. К этому мы были готовы, потому что так живет весь Ростов (Да и вся страна): все покупают медицинские средства сами и со­держат больного полностью".

[164]

Правомерно ли, однако, подобные взаимоотношения между лечебным учреждением и пациентом считать формой незакон­ных поборов, вымогательством, коррупцией, как это делают некоторые наши респонденты? Конечно, если строго придер­живаться буквы закона, то описанные случаи можно квалифи­цировать как нарушения: материалы и лекарства, которые больной приносит с собой, нигде не регистрируются, и это создает мед­персоналу возможность произвольно списывать соответству­ющее количество бинтов, шприцов и т. п. из фондов больни­цы. Также незаконной является и нерегистрируемая передача денег из рук в руки - скажем, в оплату за рентгеновскую пленку. И все же так ли уж мало у нас оснований для того, чтобы ус­мотреть во всем этом и нечто иное, а именно - специфичес­кую форму кооперации между нищей медициной и нищим на­селением в попытках сохранить хоть какие-то возможности лечиться и лечить больных?

Впрочем, о коррупции в таких случаях чаще говорят люди с низким уровнем доходов, для бюджета которых подобная "больничная кооперация" оказывается обременительной, а нередко и просто непосильной. Напротив, те, кто без особого напря­жения своих возможностей способен соответствовать сложив­шейся практике, готовы с пониманием относиться к объектив­ным проблемам современной российской медицины. Так, например, ростовчанка М.Е., предприниматель, для которой, видимо, больничные расходы не являются непомерно тяжелой нагрузкой, начала свой рассказ с "типичной" истории о род­ственнике, которому в больнице пришлось покупать бинты, марлю и лейкопластырь (с запасом, чтобы и другим осталось), но склон­ности к обличениям не обнаружила: "Вы знаете, мне что-то жалко нашу систему здравоохранения. Мне кажется, что слишком мало средств идет в эту область, чтобы обеспечить такой уровень медицинского обслуживания, который был хотя бы в советские времена. Поэтому я считаю, что на данном этапе та­кая ситуация с больницами нормальная. Если нет в больнице Достаточного количества медицинских средств, то пусть люди

[165]

их приобретают. Ведь они же будут тратиться на лечение са­мого человека".

Более того, некоторые наши собеседники не только оправ­дывают действия работников здравоохранения, старающихся привлечь в лечебные учреждения средства пациентов, но и видят в этом некий этап на пути к полному (хотя, может быть, и вре­менному) отказу от бесплатной медицины. "В идеале все рав­но должна оставаться бесплатная медицина, - считает уже упо­минавшийся нами в предыдущем разделе Д., врач-анестезиолог из Костромы, - но такое может потянуть только сильное госу­дарство. У нас сегодня это нереально. Когда нет денег на пре­параты, на оборудование, на питание больным, особенно ка­кое-нибудь диетическое - о чем можно говорить? Так что сегодня для того, чтобы у врача был стимул работать, надо постепен­но легально приучать больных платить деньги за лечение. Для начала больной мог бы оплачивать питание, стирку белья и т. д."

Респондент, по-видимому, не вполне различает границу между отношениями, в ходе которых оплачиваются (или предметно обеспечиваются) условия содержания пациента, и оплатой не­посредственных услуг врача, то есть границу между необхо­димой кооперацией пациента с лечебным учреждением (в ко­нечном счете с государством) и теневым рынком медицинских услуг, о котором пойдет речь в дальнейшем. Скорее всего, та­кое сглаживание различий между не полностью идентичными явлениями происходит потому, что человек, находящийся се­годня внутри системы здравоохранения, на все происходящее смотрит под одним углом зрения, а именно - под углом зре­ния недостаточного бюджетного финансирования. Надо пола­гать, что подобный взгляд, не очень чувствительный к оттен­кам, обусловлен прежде всего личным профессиональным опытом нашего собеседника, о котором он говорит достаточно откро­венно, не замечая, правда, что говорит уже о другом. "Что ка­сается моего личного опыта, непосредственно на рабочем ме­сте, - продолжает Д., - то в основе всей больничной коррупции

[166]

лежит низкий материальный уровень врачей и медработников низшего звена. Врач не может получать меньше тысячи руб­лей в месяц и ходить черт знает в чем. Естественно, я вынуж­ден раскручивать пациентов на подарки, благодарности, кото­рые взятками, как мне кажется, не считают ни больные, ни врачи. Это обычно вино, цветы, конфеты". Впрочем, если су­дить по другим имеющимся у нас материалам, то особо "рас­кручивать" пациентов не приходится - в большинстве случаев они сами готовы к неформальным отношениям: "Я считаю, что врачу «дать» - это не грех, - полагает ростовский предприни­матель В.Г. - Врач должен жить достойно. Профессия эта бла­городная. Да и учиться на нее сложно, десяток лет уходит у человека. Врача надо благодарить, это правильно".

Врачи и пациенты: встреча "в тени"

Так или иначе, со знаком ли "плюс" или "минус", но карти­на вынужденной кооперации медперсонала и больных на на­ших глазах постепенно превращается в картину теневого рын­ка в сфере медицинского обслуживания. Врач, работающий в государственной поликлинике, есть государственный служащий. В тех случаях, когда он на своем рабочем месте получает от пациента подарки или наличные деньги за свою работу, он, конечно же, нарушает закон и за определенную плату прода­ет часть тех самых общественных благ ("бесплатных"), кото­рыми распоряжается по долгу службы. Можно бы сказать, что здесь перед нами мздоимство в чистом виде. Однако сразу же возникает вопрос: а возможно ли в принципе настолько стро­го формализовать отношения врача и пациента, чтобы вообще Исключить их взаимную личную заинтересованность, эконо­мическим выражением которой и является непосредственный Снежный расчет?

Система государственной бесплатной медицины по приро­де свой не может не быть формализована и деперсонифицирована: предполагается, что врач с одинаковым вниманием

[167]

отнесется к любому больному (из тридцати - сорока, которые проходят перед ним в течение дневного приема), а пациент -с одинаковым доверием к любому врачу, которого найдет в кабинете "номер такой-то". Однако такая обезличка, по край­ней мере при нынешних российских условиях, для пациента психологически дискомфортна. Пациент хотел бы, чтобы врач знал и помнил его не только в течение десяти минут, отведен­ных на прием в поликлинике; он хотел бы, чтобы отношения сложились как можно более неформальные и чтобы в случае необходимости всегда была возможность обратиться за помо­щью к своему врачу, которому вполне доверяешь. О том, что дело обстоит именно так, свидетельствуют и некоторые наши собеседники. "К зубному хожу только к знакомому, потому что психологически это более приемлемо, - говорит Е.А. замди­ректора частного предприятия в Уфе. - Все равно платить (про­тезирование, например, везде платное), так лучше отдать близкому человеку: поддерживать надо своих. Вообще, считаю, лучше, чтобы был семейный врач". Того же мнения придерживается преподаватель из Уфы В.А.: "У меня нигде не вымогают, я сам понимаю, что к врачу лучше ходить к знакомому. А раз он с тобой после работы занимается, хочется ему тоже что-то хо­рошее сделать".

Государственная бесплатная медицина не предусматривает столь неформальных отношений между врачом и пациентом. Однако такие отношения без особого труда устанавливаются на теневом рынке, где врач и пациент могут совершить сделку купли-продажи определенного комплекса медицинских услуг при условии взаимной заинтересованности. Здесь пациент уже может не только мечтать о "семейном враче", но, при наличии средств, купить услуги такого врача, которому доверяет.

Широкое развитие теневого рынка медицинских услуг по­зволяет людям не только выбирать, у кого и как лечиться, но и, как это ни покажется странным, рационально рассчитывать при этом собственную экономическую выгоду. Вполне вероят-

[168]

до, что именно поэтому большинство наших собеседников и готово охотно поддерживать практику непосредственного и нигде не зарегистрированного денежного расчета с врачом. "Лечиться даром - это даром лечиться, - считает, например, Л.Д., жен­щина-профессор из Уфы. - Поэтому в государственные поли­клиники наша семья практически не обращается. Даже если лечимся в государственной поликлинике, то все равно част­ным образом и за деньги". Столь же рационально рассчитыва­ет свои взаимоотношения с врачами москвичка Ж.В., имею­щая свой небольшой торговый бизнес: "Когда возникают проблемы со здоровьем, за то, чтобы попасть не в больницу по месту жительства, а в хорошую, тоже, конечно, придется платить. Вот я сейчас занимаюсь зубами. Если я пойду в по­ликлинику, за консультацию надо заплатить, за все заплатить, да еще очередь. А если я пойду к врачу в частном порядке, я ему заплачу вдвое меньше, потому что все ему прямо идет; и сделает он в удобное для меня время. Как считать - это вымо­гательство или нет? По-моему, нет, если мне это дешевле об­ходится, чем я бы официально платила".

Расчет пациента может проявляться и в виде своего рода рациональной идеологии, когда экономические затраты рассмат­риваются не с точки зрения текущей ситуативной выгоды, а в долгосрочном периоде, как своеобразные инвестиции. В этом случае человек, оплачивая услуги врача, вступает с ним в не­формальные договорные отношения и предлагает их поддер­живать в будущем. "Вот случай - рождение ребенка у моего товарища, - рассказывает ростовчанин Э.Б. - Роды прошли удачно, обслуживание в роддоме было бесплатное, но хорошее. Но жена попросила «зарядить» конверт с деньгами доктору. Муж так и сДелал. Жена говорила, что этот врач пригодится в будущем, если придется рожать еще одного ребенка. В общем, дали деньги, чтобы не было проблем в будущем. Сейчас уже люди делают это добровольно, но по проторенной схеме. Люди знают, что это нужно делать. Конечно, «в лоб» никто не просил денег, но люди подстраховываются".

[169]

"Подстраховаться" - значит в максимальной мере упростить доступ к нужному специалисту на случай необходимости в будущем, в некотором смысле приватизировать такую возмож­ность, сделать ее своим частным достоянием, чтобы впредь обращаться уже не в государственное лечебное учреждение "номер такой-то", но к конкретному специалисту. И не получать бес­платно свою (равную со всеми другими и подчас совершенно мизерную) долю от общественного блага, но купить столько внимательного отношения врача к пациенту, сколько последнему кажется необходимым.

Кстати, практика прямых рыночных взаимоотношений между пациентом и врачом, работающим в государственной системе здравоохранения, свидетельствует о том, что однозначно от­носить медицинскую помощь к категории общественных благ было бы и в принципе не совсем правильно. Хороший врач-специалист - всегда явление штучное, и доступ к его услугам (к его знаниям и таланту) не может быть равным для всех. Чем выше квалификация, тем обычно уже круг пациентов, которых врач может принять: его знания используются лишь в особо сложных случаях. Критерием выбора может быть острота не­обходимости (например, при угрозе жизни больного) или на­учный интерес, но вполне вероятно, что врач примет также (или даже в первую очередь) того пациента, который больше за­платит. "Из врачей самые высокие дополнительные доходы имеют либо узкие специалисты, либо те, кому принято платить по уже сложившейся традиции, - свидетельствует хорошо знающий пред­мет костромской врач Д. - Что такое узкий специалист? Ска­жем, в Ярославле есть очень хороший хирург-гепатолог, то есть работающий с желчевыводящей системой. Он единственный специалист такого уровня в городе, но все знают, что он при­езжает только тогда, когда больной готов заплатить. А тради­ционно «платные» врачебные специальности - это акушеры, гинекологи (здесь традиция оплаты идет от подпольных абор­тов), урологи, врачи кожвендиспансера (им часто платят не столько за лечение, сколько за анонимность). Меньше всего несут те-

[170]

рапевтам, инфекционистам, как ни странно, хирургам, то есть тем, кто лечить обязан при любом раскладе. Скажем, если в инфекционное отделение поступает больной с гепатитом, ин­фекционист хочет не хочет, а лечит".

Хотя этот наш респондент, будучи врачом, хорошо знает положение дел в системе здравоохранения и даже различает, в каких случаях пациенты платят за лечение, а в каких - за со­блюдение анонимности, его замечание насчет хирургов вызы­вает все же некоторые сомнения. Как свидетельствуют другие наши собеседники, услуги хирурга весьма часто становятся предметом теневой сделки. Речь идет не о том, разумеется, лечить или не лечить больного, но о том, делать ли это с большим или меньшим вниманием и ответственностью. Врачебную по­мощь вообще и помощь хирурга в частности люди склонны воспринимать именно как рыночный товар, качество которого напрямую связано с его ценой. "В медицине... сложившаяся система, - считает, например, ростовчанин И.С. - Моим род­ственникам приходилось платить за проведение хирургичес­ких операций. Их ребенок нуждался в операции. Они догово­рились сразу с врачом-хирургом через знакомых об оплате этой операции, точнее, об оплате его хорошей и качественной ра­боты... Это все, конечно, можно воспринимать и как взятку, но родители ребенка были заинтересованы в проведении ус­пешной операции, и поэтому инициатива в передаче денег при­надлежала только им самим. Хирург мог сделать операцию и бесплатно, но последствия такой операции могли быть разны­ми: я не говорю о том, что забывают вынуть то тампоны из человека, то инструменты, но могли остаться и большие руб-Цы, могло у ребенка и срастись что-то не так. Формально ведь хирург сделал операцию, то есть свой долг выполнил, но вряд ли можно заставить его сделать операцию хорошо, кроме как заплатив ему. Это ведь тоже работа. И хотя в медицине суще­ствует теневая система оплаты за различные медицинские услуги, но нужно отметить, что больные или их родственники, во-первых, уже знают, что им придется платить врачам за ка-

[171]

чественные медицинские услуги, то есть люди знают, что есть такая система; во-вторых, инициатива подобной оплаты чаще всего исходит не от врачей".

Мысль о том, что услуги врача, если есть возможность, следует покупать, близка многим нашим собеседникам. "Идешь к вра­чу - готовь деньги. На рынок без денег не ходят", - афористи­чески высказывается москвич Л.И., и эта формула, судя по полученной нами информации, отражает не только его личный опыт и персональное умонастроение. Практика теневых рас­четов, о которой рассказывают наши собеседники, распрост­ранена, похоже, настолько широко, что можно уже говорить о процессе стихийной либерализации медицинского обслужива­ния в масштабах страны. Причем инициаторами такой либе­рализации, по-видимому, в равной степени являются как вра­чи, стремящиеся иметь достойную плату за свой труд, так и пациенты, которые хотели бы получать медицинскую помощь хорошего качества. Интересы производителя услуги и ее по­требителя в данном случае полностью совпадают; перед нами очевидная "игра с положительной суммой", являющаяся вер­ным признаком эффективных рыночных отношений. Однако есть тут и свои "но", о которых тоже говорят многие наши собе­седники, и нам предстоит их внимательно выслушать. Это тем более важно, что речь идет не только о дефиците платежеспо­собности, но и о специфических особенностях такого товара, как медицинская услуга, - в случае, когда она продается на теневом рынке.

Теневая медицина — игра без правил

Широкое развитие нелегальных коммерческих отношений между врачом и пациентом ведет к основательным институ­циональным изменениям во всей системе здравоохранения. Правила и нормы (профессиональные, юридические, этичес­кие), которыми прежде регулировалась работа государствен­ной системы здравоохранения, на теневом рынке практически

[172]

не действуют. Вместе с тем - в силу стихийности и теневого характера происходящей либерализации - не были да и не могли быть выработаны сколько-нибудь четкие деловые, правовые и этические принципы, регулирующие профессиональную дея­тельность врача в рыночных условиях. Отсутствие же единой нормативной основы и связанный с этим постоянный дефицит информации часто ставят пациентов в весьма трудное поло­жение. В одном случае они не знают, где и как найти врача, которому они могли бы доверять, в другом - не ведают, надо ли обязательно платить врачу, и если надо, то сколько и на какую именно услугу они могут рассчитывать, заплатив конк­ретную сумму денег. Короче говоря, прежние нормативные принципы государственного здравоохранения в значительной степени разрушены, а новые - причем не только легальные, но и теневые - складываются медленнее, чем в других сферах жизни. Тому есть свои причины, и ниже мы на них остано­вимся. Но сначала присмотримся все же к тем элементам ин­ституционального порядка на интересующем нас рынке, кото­рые выявились в ходе исследования.

Институционализация любого экономического явления начи­нается с упорядочения информации. Наиболее важный источник информации о правилах и нормах поведения потребителя на те­невом рынке медицинских услуг (как, впрочем, и на всех дру­гих теневых рынках) - неформальное общение с родственника­ми, знакомыми, сослуживцами. "Посоветовались с друзьями", "по рекомендации знакомых" - указание на эти и подобные источ­ники информации встречаются в полученных нами интервью очень часто. "В поликлиники я сейчас редко обращаюсь, - сообщает, например, ростовчанин И.С. - Но когда надо, то ведь хочешь к хорошему врачу попасть. Тогда действую через знакомых. Ну вот сына к зубному устраивали. По знакомству" 1.

1 Один из наших респондентов делает и вовсе курьезное признание: "У нас настолько отвратительная система, что даже скорую помощь приходится через знакомых вызывать" (И.М., технический специалист, работающий в милиции, Уфа).

[173]

Однако предварительная информация, полученная "от зна­комых", может лишь в общих чертах дать потребителю пред­ставление о тех или иных правилах поведения на рынке. Де­тали проявляются при непосредственной сделке. Понятное отсутствие фиксированного прейскуранта иногда заставляет пациента прибегать к методу проб и ошибок. "Бывают случаи, когда человек в качестве подарка хирургу приносит пакет, в котором находится традиционный набор - бутылка спиртного, конфеты и т. п., - рассказывает А.А., ростовский учитель. -Хирург же, посмотрев на эти подношения, может сказать: «Это не ко мне, это к медсестрам». То есть подарки на такую сум­му его не устраивают, и врач хочет большего. И он не будет брать этот пакет".

В других случаях операторы теневого рынка - врач и паци­ент - пользуются неким удобным им обоим операциональным языком. "Есть даже специальная формула для передачи взят­ки, - раскрывает некоторые секреты своей профессии хорошо знакомый нам костромич Д. - Больной передает врачу деньги и говорит: «Посмотрите, доктор, результаты анализов». Если денег мало, врач может сказать: «Этих анализов недостаточ­но». Или, если сумма его устраивает: «О, это уже совсем дру­гое дело!». Видимо, этот шифр нужен для того, чтобы нельзя было записать на диктофон все и потом шантажировать врача или в милицию сообщить".

Впрочем, опасность, что разговоры врача с пациентами бу­дут записаны и использованы для шантажа или повлекут за собой какие-либо санкции, видимо, минимальна. По крайней мере, никто из наших собеседников не упоминает о случаях, когда врач был бы привлечен к ответственности за получение наличных денег. Более того, нередко речь не идет и о какой бы то ни было конспирации вообще: и врач, назначающий цену за свои услуги, и люди, готовые платить, похоже, чувствуют себя при этом вполне уверенно. "Родственники подошли к врачу и спросили, как сделать, чтобы было все хорошо, а мы могли бы отблагодарить, - делится своим опытом ростовский пред-

[174]

приниматель В.Г. - Врач объяснил, как можно отблагодарить. Он не смущался".

После ознакомления с этими короткими рассказами может создаться впечатление, что разговоры о слабой институциона-лизации интересующего нас рынка попросту надуманы. Чего, мол, тут не хватает и что еще нужно, если все так просто и прозрачно? У человека возникают проблемы со здоровьем, он находит (лучше через знакомых, но можно и без них) нужного врача, договаривается с ним, оставшись с глазу на глаз, об ус­ловиях сделки (можно использовать простейшие приемы кон­спирации, а можно и не использовать) и - дело с концом. Даже в посредниках - ни разовых, ни, тем более, постоянных - тут вроде бы нет никакой необходимости. И, тем не менее, про­блема институционализации этого рынка существует. Более того, она проявляется здесь значительно острее, чем на других те­невых рынках, и решается труднее. Речь идет не совсем о той проблеме, с которой мы до сих пор сталкивались. В рассмот­ренных нами случаях говорилось об организационных техно­логиях, обеспечивающих соблюдение принятых продавцом и покупателем правил теневой игры, между тем как на данном рынке не ясны сами правила. Неясность же возникает из-за специфики врачебных услуг, которая проявляется в момент их превращения в нелегальный товар.

Понять эту специфику нам помогут рассказы двух наших респондентов. Сделки, которые они заключали с врачами, в чем-то схожи, но отношение к этим сделкам (и врачам) прямо про­тивоположное. Начнем с истории, рассказанной нам ростовча­нином СМ.:

"Врач сразу после осмотра больного сказал нам, что пере­лом сложный, со смещением, что больной - человек уже не­молодой и пр. То есть нужна операция, но нет никаких гаран­тий того, что она пройдет успешно. Естественно, мы «все поняли» и к следующему визиту, проконсультировавшись со знакомы­ми, которые попадали в такие ситуации, подготовили 2000 рублей.

[175]

Я лично, оставшись один на один с врачом, продолжал с ним беседовать о «предстоящих сложностях операции», а потом положил на край его рабочего стола свернутый вчетверо лист бумаги, в который была вложена сумма. Это было в минуту прощания с врачом. Я уже выходил и видел, как он эти деньги засунул себе в брючный карман. Потом врач меня проводил и сказал: «Надеюсь, все будет хорошо». И действительно, опе­рация прошла достаточно удачно".

На первый взгляд, в этой истории все предельно ясно: сделка состоялась, обе стороны довольны. Но это обоюдное удовлет­ворение скорее затушевывает, чем проясняет некоторые осо­бенности теневого рынка медицинских услуг, отличающие его от рынка легального. На легальном рынке разворачивается кон­куренция за пациентов. Главное условие успеха здесь - репу­тация хорошего специалиста, проявляющего все свои способ­ности в любой ситуации. Можно вообще не лечить больного бесплатно, но лечить плохо - значит проиграть в конкуренции. На теневом же рынке, как видим, все иначе. В этих условиях врачу важна не столько репутация безусловно хорошего спе­циалиста, сколько репутация человека, который за деньги ле­чит хорошо и успешно, а без денег - плохо. И если до того, как ему заплатили, он не дает никаких гарантий, а получив деньги, вселяет в потребителя надежду, это значит, что клятва Гиппократа, выражающая суть врачебной этики, свою силу утрачивает - и ничем не замещается. Никакого кодекса "тене­вой морали" врача, как известно, не существует. Поэтому един­ственное, на что остается уповать пациенту и его близким, -личные нравственные принципы поставщика услуги. Но как универсальный регулятор рынка, где главное - получение при­были, этот субъективных критерий - не самый надежный, по­тому что качество услуги он потребителю отнюдь не гаранти­рует. К тому же сам принцип - "за деньги лечу хорошо, а без денег плохо" - находится за пределами морали и уже потому не может иметь обязывающей силы для всех без исключения врачей (тем более, что при нынешнем дефиците высококва-

[176]

лифицированных специалистов серьезная конкуренция между ними попросту немыслима). Ростовчанину СМ. в данном от­ношении повезло. Его земляку Е.М. повезло меньше, точнее -совсем не повезло.

"Когда я перевернулся на «Волге», - рассказывает он, - то мой товарищ, который ехал со мной, оказался в больнице. У него было смещение позвонка, нужна была операция, которая в принципе должна быть бесплатной1 . Конечно, определенные средства требовались на медикаменты. В конце концов, зап­росили за операцию с моего приятеля 500 долларов. Это толь­ко операция. И плюс медикаменты, которые обходились в день около 500-600 рублей. Врач об этом сказал напрямую, и если бы мы тогда отказались платить (а я тоже участвовал в расхо­дах, потому что авария произошла и по моей вине), врачи могли бы представить ситуацию таким образом, будто операция не­возможна. Так что пришлось платить. В таких ситуациях жа­ловаться нет никакого смысла, если хочешь, чтобы все закон­чилось благополучно для больного. Мы заплатили, хотя все равно это к успешному исходу не привело. Приятель не выжил".

В этом рассказе обращает на себя внимание не столько не­гативная реакция на поведение врача (предложил оплатить операцию в заведомо безнадежном, по мнению респондента, случае), сколько правовая и этическая растерянность рассказ­чика, столкнувшегося с игрой без всяких правил. "Жаловать­ся нет никакого смысла", потому что жаловаться некому и не на что. Е.М., сам того, быть может, не подозревая, столкнулся с главной особенностью теневого рынка медицинских услуг, на котором взаимоотношения врача и пациента не опираются на сколько-нибудь четкие и взаимопонятные нормы и принци­пы - хотя бы на уровне обычного права. Нам (как, впрочем,

1 В некоторых случаях суждения респондентов о диагнозе выглядят явно некомпетентными, но мы, понятно, не чувствовали себя вправе вносить какие-либо изменения или уточнения. - Прим. авт.

[177]

и самому респонденту) остается лишь гадать, действительно ли "врачи могли бы представить ситуацию таким образом, будто операция невозможна", или это всего лишь субъективное впе­чатление рассказчика, и медики в любом случае сделали бы все, что от них зависит (признаемся, что однозначно признать факт криминального вымогательства нам мешает неспособность представить себе хирурга, хладнокровно отказывающегося даже от попытки спасти больного).

Конечно, неопределенность и необязательность договорных отношений характерна для любых теневых рынков. Но данный случай - действительно особый. Услуги, которые продаются на рынке медицинского обслуживания, с экономической точ­ки зрения уникальны. Дело в том, что, покупая товар на дру­гих рынках, потребитель платит деньги за результат некой деятельности, которая только результатом и важна, а сама по себе особого значения для покупателя не имеет. В медицине же важнее всего именно деятельность врача: даже при не­обратимо плохом результате (а он здесь возможен) потреби­тель должен быть уверен, что врач сделал все от него завися­щее, и не медик оказался бессилен, а медицина. При таких обстоятельствах предметом купли-продажи становится не только и не столько сам факт услуги (врач обязан оказать ее и бес­платно), сколько гарантия добросовестности исполнения врачом своих профессиональных обязанностей. И если на легальном рынке такая гарантия - естественное следствие конкуренции репутаций, то на теневом она не обеспечивается ничем. Врач здесь получает возможность весьма неопределенно говорить об ожидаемых результатах своей деятельности, указывая на "сложность операции", "тяжелое состояние больного" или что-то еще, а у потребителя нет никаких критериев, чтобы оце­нить достоверность сообщенной ему информации, а тем бо­лее - степень добросовестности, проявленной врачом в процессе его заранее оплаченной и заведомо неподконтрольной деятель­ности.

[178]

Отсутствие фиксированных норм деловой и профессиональной этики на рынке медицинских услуг размывает и делает неуло­вимой грань, отделяющую хоть и теневой, но "цивилизован­ный" рынок от откровенного вымогательства. Добровольно вступая в сделку с врачом, потребитель неизбежно выходит за пределы легального правового и этического поля и попадает в полную зависимость от субъективных представлений медицинских работников о том, что в данной конкретной ситуации возмож­но, а что недопустимо. Между тем субъективизм - как право­вой, так и этический - в такой деликатной сфере, как меди­цинская помощь, создает основательные предпосылки для откровенно криминального поведения.

Последствия теневой либерализации: диапазон злоупотреблений

Как свидетельствуют наши респонденты, нормативная не­определенность, характерная для теневых сделок между вра­чом и пациентом, действительно открывает широкие возмож­ности для разного рода злоупотреблений, вплоть до таких криминальных приемов, как шантаж и вымогательство. Для начала обратимся к относительно невинным случаям, в которых ме­дицинские работники, по сути дела, выступают в роли мелких чиновников, в чьи обязанности входит проведение экспертиз и выдача заключений, необходимых для принятия различных административных решений. Поскольку в рыночных условиях любые административные решения, как мы уже знаем, имеют свою теневую цену, не приходится удивляться, что теневая цена назначается и за "прикладные услуги" медиков, которые в данном случае можно квалифицировать как корыстные лжесвидетель­ства. Ранее мы уже упоминали о фактах криминального парт­нерства медицинских работников с чиновниками военного ве­домства по поводу освобождения от военной службы. Теперь обратимся к некоторым иным случаям, на которые указывают Респонденты.

[179]

"Можно и не болеть, а медработникам все равно будешь платить, - утверждает ростовчанин В.Ю. - Например, за ме­дицинское освидетельствование для водителей. На таком ме­досмотре вкладываешь в паспорт 100 рублей (в 1999 году) и получаешь справку со всеми штампами - «годен». Есть, ко­нечно, и такие, кто проходит медкомиссию, но это те, у кого нет денег". В случае, если справку получает человек, которо­му по объективным данным следует запретить вождение ма­шины, то операция напоминает нам о сделках с милицией и другими чиновниками, продающими "разрешения на правона­рушение". Здесь человек покупает за деньги свидетельство, что он здоров, однако при необходимости он может купить и про­тивоположное свидетельство - о том, что болен. "Предполо­жим, мне нужно срочно больничный оформить, - рассказыва­ет москвичка Ж.В., - я иду к знакомому врачу: шампанское, коробка конфет, что-то из косметики... Сейчас все берут, что ни принесешь".

В обоих указанных случаях инициатива сделки, понятно, исходит от потребителя, и сама сделка представляет собой выгодную обеим сторонам "игру с положительной суммой". Рынок как рынок: есть спрос, есть предложение, есть товар, есть цена. Однако совершенно иначе следует расценивать ситуацию, в которой врач "в нагрузку" к товару, за которым пришел к нему пациент, вынуждает его приобретать нечто совершенно не нужное. "Приходит наш человек в ведомственную больницу за боль­ничным, - рассказывает ростовчанин Э.Б. - А врач говорит, что если он хочет получить больничный, нужно купить таб­летку какого-то калиевого препарата. По всей видимости, врач работает в системе сетевого маркетинга, и ему нужно про­дать какое-то количество лекарств. Таблетка стоит два рубля, купить их нужно нашему работнику десять штук. Как только он купит, то отношение к нему меняется - выписывается боль­ничный. Подобные таблетки стоят в аптеке раз в десять де­шевле... Но если у посетителя нет денег, то тут-то ему и начи­нают «выкручивать руки». Врач говорит, например: «Зайдите

[180]

через три дня, тогда и посмотрим, что у вас болит»; либо: «Ничего страшного с вами не произошло, и вы можете идти к себе на участок работать»".

На специфическую практику поборов через продажу па­циенту нужных или не нужных ему лекарств респонденты ука­зывают довольно часто, причем, что особенно важно, инфор­мация, идущая от пациентов, подтверждается и свидетельствами самих медицинских работников. "Врач может предложить боль­ному какой-то препарат помимо официально ему прописан­ного, - рассказывает наш главный информатор о врачебных тайнах и секретах костромич Д. - Естественно, что за допол­нительный препарат требуется дополнительная оплата. Пре­парат, конечно, больничный, а деньги получает непосредственно врач. При этом многое зависит от личных качеств врача. Врач может предложить действительно редкое и нужное лекарство, а может под видом редких заморских таблеток толкнуть ка­кие-нибудь залежалые витамины, от которых хоть хуже и не станет, но и улучшение пе наступит. Больные же врачу верят, да и не разбираются в препаратах". Понятно, что объективно подобную "торговлю" следует расценивать как откровенное мошенничество. Здесь уже не рыночная сделка с обоюдной выгодой, но акт "одностороннего обмена", в котором паци­ент отдает врачу деньги, не получая взамен ничего.

Наряду с мошенничеством при продаже лекарств и торгов­ле ложными свидетельствами о состоянии здоровья наши со­беседники указывают и на различные формы шантажа и пря­мого вымогательства, которые медицинские работники используют в отношении тяжело больных пациентов и их родственников. "Заболела у нас бабушка, - рассказывает Э.Б. - Вызвали мы «скорую». Приехали крепкие ребята, сказали, что ее нужно забирать. Но говорят, что спускать по лестнице ее на носил­ках мы не должны. Я предлагаю им сумму денег, и бабушку выносят. Это экстремальный случай и не было никакого жела­ния препираться с медбратьями".

[181]

Рассказы такого рода тоже в наших материалах не редкость что, видимо, говорит о широком распространении самого яв­ления. "Бывает, человек нуждается в срочной помощи, а его начинают мытарить, гонять по каким-то процедурам, анали­зам, но в больницу не кладут. И так до тех пор, пока он сам не поймет или другие не подскажут, что надо заплатить", - со знанием дела свидетельствует врач Д. Наиболее же впечатля­ющую историю мы находим в интервью ростовчанина В.Ю. Рассказ этот, полный мрачных подробностей, настолько четко воссоздает картину коррупции в больнице, что мы считаем необходимым дать из него пространную выдержку:

"В прошлом году заболел мой отец. Его мы отправили в больницу на машине «скорой помощи». А я ехал за ними вслед на машине с моего производства. Так машину «скорой» про­пустили сразу в больницу, а мне пришлось свою машину ос­тавить на стоянке. Я потом поднялся в приемный покой и стал искать отца, потому что его бросили куда-то в угол, как како­го-нибудь бомжа. Состояние мое было «на взводе», такой кар­тины я не мог вытерпеть. Им привозят много больных и пост­радавших, с ними - родственники, и вот родственники больных мне стали подсказывать, что, мол, ваш отец может так долго лежать без внимания. И подсказали - кому платить. Я достал сто рублей, отдал их фельдшеру, и процесс пошел. Как только увидели работники приемного отделения, что я достаю день­ги из портмоне, то их настроение сразу изменилось в мою пользу. Я дал деньги санитарам, чтобы они положили отца на каталку и провезли в смотровую. Потом платил за УЗИ, анализы. Сра­зу платил наличными тут же - в приемном отделении. Мне медработники стали говорить, что отец очень «тяжелый» (в смысле - его состояние тяжелое), то есть они просто нагнета­ли ситуацию, для того чтобы меня «раскрутить». Работники приемного отделения мне говорят, что лекарств у них нет, а я говорю: «Пишите, что отцу нужно, а я куплю» (в больнице у них есть аптека). Но потом я решил, что бегать за лекарства­ми я не буду, и на месте - в отделении, у медработников поку-

[182]

пал глюкозу и другие лекарства. Они мне говорили, что эти лекарства они взяли «взаймы» у другого больного (то есть якобы эти лекарства принесли родственники для лечения своих больных). Хотя я уверен, что эти лекарства были их личными, они их просто припрятали для случая. Это и есть вымогательство, которое для медработников - обычная вещь. Скорее, они создают та­кие условия, при которых ты сам будешь искать, кому бы су­нуть деньги, чтобы больному помогли.

В этот же день я, находясь рядом с отцом, вижу, что необ­ходимо ему спустить мочу. А мне в отделении урологии гово­рят, что у них нет катетера и его нужно купить. Я помчался на машине его разыскивать. Объехал все, что можно - нет нигде. Вернулся в больницу, а там мне говорят: «И чего это вы по­ехали искать катетер? Их же нет нигде, это всем известно». Я побежал к старшему врачу из урологов, рассказал обо всем и пообещал отблагодарить. И сразу все нашлось, и катетер в том числе. Но уже было поздно. Мне говорят: «Крепитесь, ваш отец умер». Состояние мое - ужасное, а из реанимации выходит тот человек, который поставил отцу катетер, похлопал меня по спине и сказал: «С вас - сто рублей». Деньги я отдал. Но потом, че­стно говоря, разругался там в больнице: не такое уж крити­ческое состояние было у отца, его можно было спасти.

Потом я еще три дня искал отца. У них в больнице три морга, и он был завален другими. С трудом отыскал".

Эта дантова картина, конечно же, требует, чтобы мы при­няли во внимание эмоциональное состояние рассказчика. Вопрос о том, можно ли было спасти больного и при каких условиях, остается открытым. Однако в любом случае картина эта явля­ется прекрасной иллюстрацией к той игре без правил, которая характерна для современного теневого рынка медицинской помощи в его наиболее мрачных и диких проявлениях.

Деньги и очередь

Даже в тех случаях, когда конкретная сделка приносит вы­году одному из участников и пользу другому, ее внешние эф-

[183]

фекты (экстерналии) и ее общественный резонанс могут быть не однозначно положительными. Всякое либерально-рыночное начинание неизбежно обнажает существующее в обществе со­циальное расслоение, а при стихийной либерализации здраво­охранения различие возможностей у людей проявляется тем более остро, что дело идет об их жизни и смерти или, по крайней мере, о сохранении полноценного здоровья. Напомним, что неравенство возможностей в данном случае возникает при за­конодательном закреплении равенства прав. "Мой знакомый попал в больницу с серьезным ожогом руки, - рассказывает ростов­чанин Ю.Н., менеджер коммерческой фирмы. - Его положили в палату на одного, там был холодильник, приятный интерьер. Медперсонал заходил к нему через каждый час. Руку удалось спасти. Но другие больные с подобными ожогами теряли пальцы или кисти рук. А все дело в том, что мой знакомый сразу до­говорился с врачами об оплате конечного результата: «Сделайте так, чтобы и рука осталась, и лежать мне пришлось в челове­ческих условиях»".

Людям состоятельным, видимо, не обязательно приходить в больницу со своим бельем и приносить перевязочный мате­риал - они платят деньгами. Пациенту, который предоставил значительную помощь медицинскому учреждению, оказывается повышенное врачебное внимание и создаются улучшенные условия содержания и ухода. "У каждого больничного отделе­ния есть свой благотворительный фонд, куда больной якобы от чистого сердца может внести определенную сумму, - сви­детельствует все тот же Д., врач-анестезиолог из Костромы. -Если лечится какой-нибудь крупный бизнесмен, с него могут «стрясти» новую мебель, микроволновую печь, причем как для больницы, так и для кого-то из врачей лично. В последнее время очень распространена такая форма благодарности, когда какой-нибудь излеченный предприниматель вывозит все отделение на пикник или на банкет куда-нибудь на дачу. Поэтому есте­ственно, что к бизнесмену и отношение в больнице будет дру

[184]

гое. Ему могут дать отдельную палату, почаще делать пере­вязки и т. д."

В условиях дефицита, когда общий объем благ (в нашем случае — возможностей для эффективной медицинской помо­щи) ограничен, дать больному отдельную палату и почаще де­лать перевязки можно только урезая объем услуг, предостав­ляемых другим пациентам. И как раз судьба этих "других больных", номинально располагающих теми же правами, но не имеющих достаточного количества денег, становится едва ли не самой острой проблемой, возникающей как следствие стихийной либерализации. Дефицит порождает очередь, соци­альная справедливость требует относиться к очереди с уваже­нием. Рынок, напротив, никаких очередей не признает - здесь уважением пользуются только деньги. "Следующий уровень взаимоотношений врача и пациента (после цветов и конфет. -Авт.) - это когда за то, чтобы нормально прооперировали или, скажем, положили в нормальные условия, больной просто дает деньги врачу, - продолжает обогащать нас своими знаниями Д. - Это часто бывает в тех отделениях, где большая очередь на обследование. Например, чтобы попасть в глазное отделе­ние, надо несколько месяцев простоять в очереди. Если ты хочешь попасть туда вне очереди - плати".

Очевидно, что теневой рынок медицинский услуг возника­ет не как параллельная возможность по отношению к бесплатному здравоохранению, но нередко попросту замещает его: то, что прежде считалось бесплатным, теперь становится платным. И те, кому платить нечем, оказываются оттесненными "в хвост очереди" - иногда и вовсе без надежды получить необходи­мую медицинскую помощь. Эта особенность современного здравоохранения вполне осознается даже теми нашими собе-Седниками, которые в целом положительно оценивают либе­рализацию отношений между врачом и пациентом. "Платить Придется все равно, если ты сам заинтересован в излечении, -говорит ростовчанин СМ. - К этому готовы все люди, кото-

[185]

рые имеют на лечение деньги. Вот у кого их нет - это другой вопрос".

Многие же респонденты, как мы успели заметить уже в на­чале данного раздела, считают такую практику не только не­нормальной, но и безнравственной. Проявляющаяся здесь со­циальная несправедливость особенно остро воспринимается теми слоями и группами населения, которым платить за привычно-бесплатное медицинское обслуживание и доходы не позволя­ют, и психологические стереотипы не велят. "Я в больнице давно не была, сейчас мне нужно идти к врачу, но я боюсь даже на­чинать лечиться, потому что не знаю, во что мне это обойдет­ся", - сетует Т.П, работающая на низкооплачиваемой должно­сти заместителя коменданта общежития. "Я считаю, что такая ситуация в здравоохранении не нормальная, - говорит ростов­чанин А. - Государство должно обеспечить нуждающихся в медицинской помощи. От советского государства (хоть я и маленький был, но родители рассказывали) я видел один только «плюс» - бесплатное здравоохранение". С ним солидарна пен­сионерка З.И.: "Если человек не может лечиться за деньги, то он получит самое некачественное обслуживание. Можно ска­зать, что ничего не получит. У моей соседки больной отец. Ему для того, чтобы пройти только обследование, нужно заплатить очень большие для их семьи деньги... Люди просто теряются, где их взять, эти деньги... Я лично считаю такую ситуацию неправильной, потому что государство на медицину может тратить больше денег, и это облегчит ситуацию в здравоохранении".

Морально-этические оценки, которые наши собеседники дают стихийной либерализации медицинского обслуживания, име­ют отчетливо выраженный поколенческий характер. "Люди старшего поколения процентов на 98 убеждены, что их долж­ны лечить бесплатно, - делится еще одним своим наблюдени­ем Д., выступающий на этот раз в роли социолога. - Их ос­новной аргумент: «Я всю жизнь отпахал, и извольте меня лечить»-Некоторые говорят прямо: «Ты знал, куда ты шел. Хотел бы зарабатывать деньги - шел бы в бизнес. Врач должен быть

[186]

бессребреником». Среди представителей среднего поколения (лет от 40 до 60) таких процентов 60-70. С молодежью проще, а вообще легче всего договариваться с тем, кто сам занимает­ся бизнесом"1 .

Однако социальные последствия происходящего на наших глазах разрушения системы бесплатного медицинского обслу­живания не сводятся только к тем потерям, которые несут пен­сионеры и другие малообеспеченные слои населения. Не ис­ключено, что в ближайшее время могут возникнуть или уже возникли проблемы у представителей привилегированной ча­сти бесплатных потребителей, то есть у тех, кто имел и имеет различного рода льготы в виде права на обслуживание в ве­домственных поликлиниках и больницах или административ­ного ресурса при обращении в обычные лечебные учреждения. Мы располагаем на этот счет двумя свидетельствами: одно из них - о том, как старый механизм льготного обслуживания про­должает исправно работать; второе - о том, как он начинает давать сбои.

Первое свидетельство принадлежит М.И., высокопоставлен­ному чиновнику из Уфы. "В больницах я тоже не плачу, -

1 Зависимость мнения от возраста здесь весьма симптоматична: обще­ственное представление, что медицинское обслуживание может и даже дол­жно быть бесплатно - один из наиболее устойчивых общественных пред­рассудков, унаследованных от советских времен. На самом деле теневые расчеты пациентов за медицинские услуги были настолько широко распространены в Советском Союзе, что именно к тем временам следует отнести - и хроно­логически, и генетически - сам факт возникновения соответствующего те­невого рынка. Давние наблюдения подтверждаются также и в ходе данного Исследования суждениями некоторых наших собеседников, еще не забывших советские порядки: "В советские времена в медицине теневых отношений было гораздо больше, - вспоминает пятидесятилетняя москвичка Е.Л., фи­нансовый работник. - Сейчас есть возможность официально заплатить – и не волноваться: возьмут - не возьмут, кому дать, сколько дать, как... На самом деле наша медицина никогда бесплатной не была, во всяком случае, если касалось чего-то серьезного".

[187]

говорит он, подчеркивая этим тоже , что и во многих других случаях не платит там, где другим приходится раскошеливать­ся. - Недавно отца клал в госпиталь на обследование и лече­ние. Позвонил главврачу, представился. Ни копейки ни я, ни отец не платили. Просто использовал свое служебное положе­ние. Поликлиника у нас своя, у жены тоже ведомственная, де­нег там не берут". По-видимому, телефонный звонок и был предъявлением той "кредитной карты" чиновника, на которой записана величина его административного капитала. Сумма оказалась достаточной, чтобы главный врач взял посторонне­го пациента, не запросив денег.

Второе свидетельство мы получили от ростовского препо­давателя СМ. Оно-то и навело нас на предположение о том, что современный теневой рынок, в отличие от теневых рын­ков советских времен, не всегда с готовностью принимает в качестве платежа капитал административного положения. "Один мой знакомый - работник спецслужб, - рассказывает СМ., -в течение года возился со своей тещей. У нее были проблемы с желудком, и мой знакомый поместил ее в больницу для про­ведения операции. Главврачу по своим каналам коллеги моего приятеля сообщили, что операцию нужно сделать хорошо, так как пациент не простой, точнее, ее родственники. Ребята по­надеялись на авторитет «конторы». Но операцию сделали «как обычно», то есть через два месяца начались свищи и пр. Опять положили в больницу тещу - повторная операция. Опять на­давили через «органы», но состояние больной стало ухуд­шаться - она потеряла в весе, ей дали инвалидность. Третий раз уже не стали никуда возить. Но она живет и поныне, хотя сильно сдала. Итог - лучше бы моему знакомому было запла­тить сразу за операцию, а не надеяться на то, что авторитет «конторы» поднимет больного на ноги... В спецслужбах, как и у ментов, не любят платить за какие-нибудь услуги, а стара­ются все сделать на халяву. Но халява халяве рознь. Хорошего специалиста не принудишь свое дело делать творчески (это только в сталинских «шарашках» получалось)".

[188]

Уверенность респондента, что не опора на авторитет "кон­торы"", но лишь своевременная выплата гонорара врачу мог­ла мы облегчить участь больной, сама по себе симптоматич­на, но все-таки требует дополнительного комментария. С одной стороны, история эта действительно может свидетельствовать о сужении сферы административной зависимости российской медицины: у главврача больницы может быть более высокая (и не обязательно административная) "крыша", в теневые свя­зи с этой "конторой" он может быть просто не включен, конк­ретный хирург может не зависеть от главврача и т. д. С дру­гой стороны, потребитель, похоже, в данном случае попал в зону уже хорошо знакомой нам "договорной неопределеннос­ти", когда у него нет достаточных оснований судить, ухудши­лось ли состояние больной из-за плохого лечения (потому что не заплатили) или это тот случай, когда "медицина бессиль­на". Эта неопределенность, представляющая собой существенную особенность теневого рынка медицинских услуг, как раз и по­зволяет, возможно, девальвировать административный капитал различных неплатежеспособных "контор". По крайней мере, на данном конкретном рынке.

В заключение уместно напомнить, что либерализация госу­дарственного здравоохранения идет двумя параллельными пу­тями, и кроме теневого рынка медицинских услуг развивается и рынок легальный. Последний к нашей теме непосредствен­но не относится, однако мы должны все же отметить, что не­которые наши собеседники, причем наиболее состоятельные из них, предпочитают обращаться именно в платные поликли­ники и больницы. "Недавно заболела моя жена, - рассказыва­ет все тот же ростовчанин СМ., - Мы обратились в Дом здоровья на платный прием. Оплатили 60 рублей за визит. Без Душещипательных сцен, которыми изобилует обычная поли­клиника, посетила жена врача, он ей назначил лекарства, на­правил на анализы. Болезнь ушла. Мы потратили, может быть, На 100 рублей больше, чем в обычной поликлинике за прием к вРачу, за «нормальные» анализы, но избежали потери време-

[189]

ни, возможного хамства, неприятных зрелищ, с которыми стол­кнулись бы в случае посещения муниципальных поликлиник". Или вот еще признание молодой женщины, тридцатилетней ростовчанки М.Е., имеющей свой небольшой торговый бизнес: "Если честно, то когда лежишь в палате обычной больницы, то сталкиваешься со стариками, тяжело больными. Ночевать рядом с такими людьми очень тяжело. А в платных отделени­ях, как правило, люди молодые и более обеспеченные, и пала­ты на двух-трех человек. Так что я предпочитаю лечиться в платных больницах".

Кроме легального рынка медицинских услуг одной из мер нетеневой либерализации здравоохранения является внедрение принципов страховой медицины. Однако, как мы уже отмеча­ли, медицинское страхование пока не дает сколько-нибудь ощутимых результатов. Более того, оказывается, что данный способ организации медицинского обслуживания в наши дни также не свободен от элементов теневых рыночных отноше­ний. Интересен в этом смысле рассказ М.Л., работающего в одном из московских частных банков:

"В государственные медицинские структуры я давно не об­ращался - у меня сейчас медицинская страховка на обслужи­вание в Центральной клинической больнице, нескольких быв­ших поликлиниках 4-го управления (сеть привилегированных лечебных учреждений коммунистической поры, так называе­мая "кремлевка"). Вопрос о подарках каждый решает сам для себя, устоявшейся системы нет. Я лишь однажды подарил ко­робку конфет стоматологу, и то потому, что была симпатичная девушка. В последнее время, правда, стала наблюдаться не­приятная тенденция. Приходишь, например, к зубному, рядом два кабинета. В одном хорошая анестезия, но там принимают только за «живые» деньги, а в другом, куда ты идешь со своей дорогой страховкой, такой анестезии нет".

Тот факт, что в наши дни даже привилегированная страхов­ка проигрывает в эффективности непосредственному наличному расчету, кажется нам весьма выразительным финальным штрихом к общей картине теневого рынка здравоохранения.

[190]

Рынок потребительских услуг. Теневой бизнес и неформальная экономика

Рассматривая сделки предпринимателей и других граждан с чиновниками различных государственных служб или неле­гальные операции в системе высшего образования и здравоох­ранении, мы выяснили, каким образом ценности, относящие­ся к категории общественных благ (прежде всего, различные конституционные права), попадают в исключительное распо­ряжение частных лиц и, в конце концов, превращаются в то­вар теневого рынка. При этом мы, в основном, оперировали в пределах непроизводственной сферы, где теневой экономический интерес возникает в связи с такими, на первый взгляд, неэко­номическими ценностями, как безопасность, престиж, здоро­вье и т. д. Производственной сферы экономики в этой главе мы касались лишь постольку, поскольку речь заходила о взаи­моотношениях бизнеса с чиновниками, извлекающими ренту из своего административного положения; соответственно, и предприниматели интересовали нас прежде всего как взятко­датели или расчетливые плательщики "теневого налога". Од­нако экономическая логика требует, чтобы был поставлен и вопрос о том, откуда берутся средства, которыми предприниматели расплачиваются с чиновниками.

Откуда берется "черная наличность"?

В общей форме ответ очевиден: источником этих средств может быть только производственная сфера. Причем сама воз­можность вступать в нелегальные сделки с чиновниками (а тем более расплачиваться неучтенной наличностью) предполагает существование достаточно обширного неучтенного, теневого производства и развитых теневых рынков - и рынков факторов, и рынков готовой продукции. В первой главе было пока­зано, как различные теневые рынки формируются и функцио­нируют в таком важнейшем производственном секторе экономики,

[191]

как сельское хозяйство. Здесь же мы обратимся к той пестрой и весьма неоднородной области экономической деятельности, которую условно можно объединить понятием "сфера потре­бительских услуг" и которая занимает весьма существенное место в повседневной жизни российского горожанина1 .

Начавшаяся несколько лет назад либерализация экономики коснулась этой сферы едва ли не в первую очередь. Различ­ные ремонтные мастерские, автосервис, парикмахерские, по­шивочные ателье и прочие предприятия, оказывающие повсед­невные услуги населению, были (наряду с предприятиями торговли) первыми объектами, подлежавшими приватизации. В настоящее время эта отрасль в основном контролируется частным капиталом и представляет собой довольно развитой легальный рынок, которому свойственны и свободное ценооб­разование, и относительное равновесие спроса и предложения, и конкуренция производителей.

Однако цифры и факты показывают, что наряду с легаль­ными рыночными операциями в сфере услуг часто практику­ются различного рода нерегистрируемые сделки, общее число которых, по-видимому, позволяет говорить о существовании обширного теневого рынка (некоторые количественные данные будут представлены в следующей главе). Убедительные сви­детельства этого мы находим и в материалах проведенных нами интервью: о своем участии в нерегистрируемых сделках рас­сказывают практически все наши собеседники. "У нас приня­та оплата услуг наличкой, - говорит, например, В.А., препода­ватель вуза из Уфы. - Вот, видишь, ремонт в разгаре. Ребята трубы меняли - у них вроде ИЧП (индивидуальное частное предприятие). Они даже какую-то бумагу давали. Типа гаран-

1 Широкий анализ теневой деятельности российских промышленных предпри­ятий и предприятий торговли не входил в задачи данного исследования -тем более, что работа эта отчасти уже проделана другими экономистами и социологами. См., например: Долгопятова Т.Г. и др. Указ. соч.

[192]

тии. Но не квитанцию. Деньги платил налом. А плитку клали, потолок, это просто работяги после работы приходили, дела­ли. Эти, конечно, тоже за наличные, без всяких бумаг. Сантех­ник из ЖЭКа унитаз менял, я ему и заплатил, и стакан налил. Бытовую технику у меня друзья чинят - бесплатно. Тесть вы­зывал мастера из ателье телевизор чинить - платил наличны­ми без квитанции. У кресла сломался брус, я у своего столяра в университете заказал, он за наличные делал. Балкон стек­лил, тоже налом расплачивался".

Уже из этого краткого рассказа понятно, что речь идет о явлении широкомасштабном и не вполне однородном. Прак­тически у всех, к кому респондент обращается за помощью (и с кем одинаково расплачивается неучтенной наличностью) со­вершенно различные статусно-правовые позиции: сантехник -муниципальный служащий; мастер из телеателье - служащий частной фирмы; "ребята из ИЧП" - зарегистрированные част­ные предприниматели; "работяги после работы" в данном случае выступают в роли незарегистрированных, "неформальных" ремесленников. Столь широкий спектр правовых статусов ры­ночных операторов дает основания предположить, что появ­ление каждого из них на теневом рынке имеет свои, особен­ные причины и связано с особенными обстоятельствами.

Начнем с операторов, представляющих частные предприя­тия1. Респонденты, которые в той или иной степени сами свя-

1 Хронологически и генетически следовало бы начать с сантехника из ЖЭКа (или ДЭЗа), чья фигура хорошо известна с советских времен. Но про­блематика, связанная с этой фигурой, теперь уже слишком очевидна, чтобы останавливаться на ней специально. Приватизация не коснулась службы эк--плуатации жилых зданий - она осталась в ведении муниципальных властей и в ней мало что изменилось за последние годы. Здесь нет ни рынка, ни конкуренции. А потому, как ни покажется странным, "проблема сантехни-имеет совершенно ту же природу, что и уже знакомая нам проблема бюрократической ренты. Сантехник - муниципальный служащий, мельчайшая молекула административной системы. Хоть это и выглядит печальным пара­доксом, его услуги следует отнести к разряду "общественных благ", и дос­туп к ним должен бы быть открыт всем (жильцам) в равной степени. Но поскольку налицо дефицит возможностей (и желания) всем услужить оди­наково, то он назначает за услуги такую дополнительную цену, какую по­считает нужной, и продает их на теневом рынке - то есть получает за них неучтенными наличными. Как указывают многие респонденты, другим теневым рынком, достав­шимся нашему времени в наследство от советских порядков, является ры­нок ритуальных услуг. Поскольку и земля, и система ритуальных учрежде­ний остаются муниципальной собственностью, то, естественно, становятся объектом интенсивной теневой приватизации и распродажи на теневых рынках. "На кладбище всегда приходилось платить дополнительные деньги за хоро­шее место; за хорошую бригаду гробовщиков, за ритуал, - свидетельствует ростовчанин Ю.Н. - Новые кварталы, которые находятся далеко от центра кладбища или в низине, дают охотно, но за хорошее место приходилось платить довольно много кладбищенским работникам. Бригаде могильщиков платят за то, чтобы они не были пьяными во время процессии, чтобы могила была на нормальной глубине и нормальной ширины, чтобы гроб не уронили, что­бы его нормально заколотили. Но, конечно, платят те, у кого есть деньги, а те, у кого их нет, довольствуются ритуалом за сумму, которую определил собес".

[193]

заны с фирмами, работающими в сфере услуг, вполне опреде­ленно указывают, что основным мотивом, понуждающим пред­принимателей рассчитываться с потребителями неучтенной черной наличностью, является стремление избежать уплаты налогов, которая грозит фирме банкротством. "С налогами все просто: если бы мы платили налоги, то просто нет смысла ра­ботать", - считает Т., механик частного автосервиса. Он же охотно раскрывает технологию расчетов с потребителями: "Кли­енты со мной расплачиваются деньгами. Конечно, только на­личными! По правилам, конечно, он должен в кассу деньги давать, а механик или хозяин квиток выдавать. Приходный ордер, ко­решок к нему. И счет, какой ремонт, какие запчасти. Но так только раньше, в самом начале было... Теперь с каждым ме-

[194]

хаником его клиент расплачивается, как сначала договорились. А потом уже мы отдаем хозяину".

Знакомство со сферой потребительских услуг мы начали с упоминания о том, что при переходе к рыночной экономике приватизация коснулась этой экономической отрасли в первую очередь. Однако, как показывает опыт наших собеседников, юридическая декларация права частной собственности лиша­ется какого бы то ни было практического содержания, если государство вводит запретительные налоги. Не имея возмож­ности в полной мере защитить свое право собственности ле­гально, предприниматель вынужден выбирать: или совсем уходить из бизнеса, или часть операций вести на теневых рынках. Но, как мы успели убедиться, во многих случаях и теневые опера­ции требуют весьма значительных трансакционных издержек (платежи чиновникам, милиции и т. д.), которые по природе своей напоминают некую параллельную налоговую систему. И такая система, понуждающая предпринимателя к использова­нию "черного нала", вполне устраивает, по мнению наших со­беседников, и контролирующие органы, которые кровно за­интересованы в ее сохранении. Круг замыкается. "Я не показываю часть бизнеса налоговикам. Но ведь они и не хотят, чтобы я им все показывал, - говорит москвич О.В., имеющий фирму по продаже и установке дверей. - Им выгоднее меня на чем-нибудь схватить за руку, чтобы я им на лапу отвалил... А во что мне обходится моя «дружба» с милицией? А мужики из территориальной администрации? А пожарные? А санинспек­ция? Помнишь картинку «Один с сошкой, семеро с ложкой»? Но если я им не заплачу, а заплачу налоги - они меня закро­ют. Если же им заплачу - они помогут и налоги не платить... Но для того чтобы им платить, я должен иметь наличность. И Своих мастеров я должен так инструктировать, чтобы они стре­мились получить с клиента наличными без всяких там квитанций". Заметим, что столь эмоционально рассказывая о причинах, вынуждающих его к операциям с неучтенной наличностью, аш собеседник вместе с тем вполне сознательно поднима-

[195]

ется от своего опыта до общих рассуждений о природе госу­дарства и особенностях его взаимоотношений с бизнесом. По­добную позицию разделяют и даже еще более определенно фор­мулируют и некоторые другие респонденты - особенно из числа предпринимателей, оказавшихся в той же ситуации, что и О.В. "Если платить все налоги, то придется одалживать деньги на стороне, - считает, например москвич К.В., оказывающий ри­элтерские услуги. - Налоги непомерно велики, их можно было бы безболезненно снизить. По-моему, это все делается наме­ренно. Если каждый гражданин станет законопослушным, то функции государства, подобно шагреневой коже, будут сужаться. А когда все невольно вынуждены нарушать законы, можно всех держать на крючке. Такой средневековый принцип, но он про­должает работать".

Интерес предпринимателя здесь выражен вполне определенно. Однако рынок может эффективно работать и развиваться только в том случае, если представление о выгоде производителя то­вара и его потребителя совпадает. Между тем перед потреби­телем на рынке повседневных услуг возникают по крайней мере три варианта выбора: (1) обратиться к зарегистрированной, легальной фирме и расплачиваться через кассу; (2) обратить­ся к зарегистрированной, легальной фирме, но расплачивать­ся неучтенными наличными "из рук в руки" и (3) иметь дело с незарегистрированными, неформальными производителями услуг - и, понятно, платить наличными. Эти три способа ве­дения операций конкурируют между собой, и нам важно по­нять, чем руководствуется потребитель, определяя свой выбор-

Легальные фирмы и неформалы

Если потребитель имеет дело с зарегистрированной фирмой, то, по нашей информации, ему при прочих равных условиях безразлично, платить ли в кассу по квитанции или непосред­ственно мастеру наличными, и он обычно платит так, как предлагает исполнитель работ. "Когда мои мастера спрашива-

[196]

ют у клиента, нужна ли квитанция, - рассказывает о своей практике О.В., - мало кто говорит, что нужна. Люди все всё понимают и думают, что если мастер заинтересован, чтобы без квитанции ему платили, то и работу сделает понадежнее. Но если речь идет о гарантии, то здесь требуют оформления как положено. Да мы и сами не можем совсем уйти в наличность. Мы все-таки официально зарегистрированная фирма, и долж­ны следить, чтобы был определенный баланс между налом и кассой. Мастера все опытные, сами смотрят по обстоятельствам". Как видим, возможности легальной фирмы получать от по­требителя наличные деньги без официального оформления все-таки ограничены. Да и потребитель, обращаясь в такую фир­му, хотел бы полностью использовать преимущества именно легальной операции и, в частности, получить гарантии каче­ства, которые должны быть оформлены официально1 . Однако эти преимущества легальной фирмы могут оказаться недоста­точными, и тогда потребитель находит более выгодным и удобным обратиться к неформальному производителю. "За услуги я плачу либо по счету в фирме, либо исполнителю на руки, - расска­зывает ростовский студент А. - По счету я магнитофон ремон­тировал, сам возил в фирму. Наличными родители за ремонт квартиры с работягами расплачивались. Всегда есть такая си­туация: если ремонт техники происходит у заказчика на дому, -обращаешься к человеку, которого знаешь, и он делает, - то, понятно, расплачиваешься наличными. А если в сервисный центр нужно вести технику, то ты платишь по квитанции. Цены, кстати, не сильно отличаются, и мне все равно как платить. Но все-таки наличными лучше платить, потому что меньше проблем

1 Как видим, уровень правосознания российского гражданина таков, что не побуждает его во всех случаях потребовать от производителя услуги обя­зательного соблюдения закона. Вместе с тем в российском законодательстве нет норм, которые создавали бы соответствующие экономические стимулы, что было бы возможно, например, если бы расходы на некоторые виды потребительских услуг хотя бы частично списывались с общей суммы налогов, которые платит гражданин.

[197]

возникает. А вот в фирме нужно выписать чек, потом нужно искать то кассу, то менеджера, и обратно. То есть мне нужно побегать, для того чтобы просто отдать свои деньги. Что ка­сается оплаты наличными исполнителю, то даже если по оди­наковой цене с фирмой платишь, он сделает работу лучше, или хоть чуть-чуть качественней. Или с уважением отнесется к тебе и к твоей технике".

Выбор, перед которым оказывается потребитель, касается как содержания и качества услуги, так и формы оплаты, при­чем предпочитается именно платеж неучтенной наличностью, который не всегда принят при расчетах с легальной фирмой, но оказывается единственно возможным для незарегистриро­ванных предприятий или для индивидуальных мастеров-нефор­малов1 . Удачный расчет конкурентных возможностей предпри-

1 Говоря о неформальной экономике, мы имеем в виду не принятое неко­торыми исследователями расширительное толкование этого термина, согласно которому "неформальный сектор экономики - это любая экономическая деятельность, сознательно укрываемая ее субъектами от государства с це­лью минимизации издержек, в частности - за счет ухода от налогообложе­ния" {Допгопятова Т.Г. и др. Указ. соч. С. 22.). Смысл, который мы вклады­ваем в это понятие, соответствует лишь инициативной незарегистрированной (и потому остающейся вне официального налогообложения) деятельности мелких предпринимателей в сфере производства потребительских услуг (а также строительства и торговли). Такая дефиниция подразумевает также, что содержание неформальной экономической деятельности повторяет со­держание официально регистрируемых операций на соответствующих легальных рынках.

Впрочем, по нашей информации, тот факт, что предприниматели-нефор­малы не охвачены системой официального фиска, означает лишь, что они вынуждены платить различные "теневые налоги" коррумпированным пред­ставителям власти или криминальным элементам. И поэтому многие из них выражают готовность при первой же возможности легализовать свой биз­нес, особенно при условии либерализации системы налогообложения и га­рантированной защиты бизнеса со стороны государства. Отметим, что к по­добным выводам приходят и западные исследователи неформальной экономики в других странах. См., например: Сото Э. де. Указ. соч. С. 197-198.

[198]

ятий, оперирующих "в тени" и работающих вполне легально, находим в интервью В.Ю., замдиректора по производству на частном заводе в Ростове-на-Дону: "У меня машина, которую временами приходится чинить. Здесь важно, где машина ло­мается, если это близко к станции техобслуживания, то выхо­да у меня нет. Еду туда. Но если машина ломается далеко от станции, то мне уже по расстоянию все равно: на СТОА (станция технического обслуживания) автомобиль тащить или к знако­мому частнику. Я, конечно, поеду к частнику, потому что у него дешевле я починюсь. А на СТОА очень высокие расценки. Плюс к тому мне нужно еще машину помыть, а это тоже стоит у них 80-100 рублей. Мне нужно всего-то заменить какую-то деталь, а на СТОА - без разницы: машину в мойку. В каждой подво­ротне сейчас есть мастера по ремонту автомобилей, да и стор­говаться с ними всегда можно: он запросит 150 рублей за ре­монт, а ты говоришь - 80. Вот на 100 рублях и сойдетесь. Это очень частое явление. На СТОА не всегда лучше сделают ре­монт, чем частник. К тому же они на СТОА мне говорят: «Ты заплатил деньги за ремонт не мне, а предприятию. Так хоть подкинь пару червонцев». В любом случае на СТОА возьмут дороже".

Таким образом, по свидетельствам наших собеседников, бизнес, основанный на операциях с "черным налом", выигрывает кон­куренцию у бизнеса, официально регистрирующего свои фи­нансовые потоки. Причину увидеть нетрудно: наличный пла­теж не только (а) дешевле, (б) удобнее технически, поскольку связан с меньшими трансакционными издержками и (в) гаран­тирует лучшее качество, но и, как оказывается, (г) более при­влекателен психологически, ибо позволяет установить прямые межличностные отношения между потребителем и исполни­телем работы. В результате таких прямых контактов могут сло­житься долговременные взаимовыгодные отношения, и тогда У потребителя появляется свой парикмахер, который лучше других Мастеров знает, как стричь данного клиента, свой автослесарь, который лучше других слесарей знает данную машину, свой

[199]

сантехник, свой специалист по бытовой технике и т. д. "У меня есть свой мастер по ремонту автомобиля, - рассказывает С.А. преподаватель вуза из Ростова-на-Дону. - Если возникает по­ломка, которую он не может устранить, то он мне рекоменду­ет кого-либо из своих друзей-знакомых. И эти ребята тоже от­вечают за свою работу. Они знают мою машину лучше, чем я и дают мне советы, которые я не получу даже за деньги: для того чтобы дать дельный совет, нужно быть либо суперавтос­лесарем, либо наблюдать за моей машиной долгое время".

Опираясь, видимо, на частный опыт взаимовыгодных отно­шений со своим автослесарем, СМ. формулирует некую об­щую рациональную философию сферы потребительских услуг:

"Я всеми силами стремлюсь найти хороших мастеров за умеренную плату - умеренную не по своим возможностям, а по городским раскладам. Мечтаю, чтобы у меня был свой са­пожник, свой теле-, радио-, аудио- и прочих «железных» дел мастер, свой электрик, сантехник и пр. Я хочу, чтобы у нас были долгосрочные отношения на взаимовыгодных условиях. Весь мой опыт общения с работниками таких специальностей в советские времена был, что называется, сплошной «голов­ной болью». Я удивляюсь тому, что у нас в Ростовской облас­ти есть целая Академия сервиса (бывший Институт бытового обслуживания населения), а найти толкового мастера по ре­монту отечественной стиральной машины я не могу. В мас­терскую я не повезу машину по разным причинам:

там работают очень часто молодые ребята, у которых нет опыта;

провоз-отвоз техники влетит мне в копеечку;

сроки ремонта могут быть безграничными;

нет никаких гарантий, что я смогу получить нормально ра­ботающую вещь из той же мастерской на длительный срок Если гарантию и дают, то это фикция: если моя стиральная машина опять сломается после ее починки в мастерской, я как нормальный человек должен искать другого, более квалифи­цированного мастера, а не везти за свои деньги эту машину

[200]

опять в мастерскую только лишь потому, что мне дали гаран­тию на три месяца. Уверен, что за бесплатно ребята из мас­терской мне хорошо вещь не починят".

Долгосрочное теневое сотрудничество и межличностные контакты в сфере потребительских услуг могут вообще при­нять вид отношений настолько неформальных и доверитель­ных, что становится возможным исполнение работы в кредит. "Ремонт машины... оплачивается наличкой у своих мастеров. Они могут и без денег сделать, авансом, потом получить день­ги", - рассказывает женщина-экономист А.И., работающая в одном из уфимских банков.

В начале данного раздела мы установили, что на рынке потре­бительских услуг конкурируют между собой три типа произ­водителей: фирмы, работающие полностью легально, фирмы, официально зарегистрированные, но ведущие операции с не­учтенной наличностью (впрочем, одно и то же экономическое лицо может одновременно вести операции обоих указанных типов) и, наконец, производители-неформалы. Теперь, опираясь на сви­детельства респондентов, мы можем сказать, что вторые вы­игрывают конкуренцию у первых, а неформалы - у зарегист­рированных фирм. Впрочем, следует заметить, что хотя конкуренция между ремесленниками-индивидуалами и легально работающими фирмами очевидна, она не слишком остра, и спрос на услуги и тех, и других оказывается достаточно емким, что­бы никому из них в ближайшем будущем не грозило вытесне­ние с рынка. Потребитель же, как мы можем судить по выска­зываниям наших собеседников, весьма доволен возможностью выбирать. Однако столь мирное сосуществование различных Форм бизнеса есть лишь знак переходной экономики, в кото­рой слабо проявлена или вовсе отсутствует конкуренция кор­поративных репутаций и деловой престиж фирмы еще не вполне проявился как рыночный товар. В этих условиях естественная потребность в доверии к производителю неизбежно смещается в сторону личных отношений, стремится реализоваться в сфере межличностных контактов, желательно постоянных и стабильных.

[201]

С этим, видимо, и связано желание иметь своих специалистов во всем диапазоне необходимых услуг. Относясь к таким на­строениям и установкам с полным пониманием и даже с сим­патией, мы, тем не менее, хотели бы еще раз подчеркнуть, что сами они есть лишь психологическое следствие неразвитости конкурентных отношений, хотя на рынке услуг они сегодня и выглядят относительно развитыми - в основном благодаря ак­тивной деятельности производителей в теневой сфере, охва­тывающей как часть легального бизнеса, так и всех неформальных производителей.

Итак, большинство наших собеседников реагируют на те­невые отношения в сфере услуг вполне позитивно. В некото­рых случаях они могут сетовать на дороговизну работ, но при этом почти всегда предпочитают рассчитываться непосредственно с исполнителем наличными деньгами помимо кассы. Поэто­му вполне логичным выглядит и желание некоторых респон­дентов видеть деятельность теневиков (по крайней мере их неформального сегмента) легализованной. "Я считаю, - гово­рит ростовский преподаватель СМ., - что всех этих ремонт­ников-специалистов, которые работают частным образом и хотят продолжать работать официально, нужно перевести на лицен­зирование - и все. Заплатил 500 рублей, к примеру, в год за лицензию - и делай людям добро. Не нужно этих людей хва­тать за руку и делать из них дельцов теневой экономики".

Этой же точки зрения придерживается и Е.М., который ри­сует перед нами почти идиллическую картину собственного бизнеса: "Мне хотелось бы заняться перевозками пассажиров на своем автобусе. Сейчас я уже получил лицензию на пере­возки, осталось получить маршрут движения. Практически ничего мне не мешает, только вот был бы автобус новый у меня, то и проблем с ремонтом было бы меньше. Машину я люблю, и всю жизнь работал водителем - на городском пассажирском транс­порте, на легковых автомобилях. То есть хочу быть независи­мым ни от кого. Сейчас для этого созданы некоторые послаб­ления. Я, например, плачу в месяц 500 рублей за лицензию и

[202]

никто не лезет в мой карман. Раньше нужно было отчитывать­ся по билетам и пр. А теперь спокойно я могу эти деньги от­работать и заниматься своим делом".

Рассмотрение теневого рынка потребительских услуг мы на­чали с вопроса о том, каким образом в теневой сфере оказы­ваются ресурсы, которые могут стать и становятся валютой при расчетах предпринимателя с чиновником, "приватизировавшим" и по кускам распродающим "общественное благо". Теперь мы видим, что эти ресурсы есть не что иное, как невыплаченные налоги, то есть опять-таки некоторая доля "общественного блага", незаконно присвоенная предпринимателями. Действительно, предприниматели, уходя от налогов, так же, как и чиновники, присваивают часть "общественного блага" - в том смысле, что воруют деньги у государства. Но ущерб государству не есть еще обязательный ущерб его гражданам. Представление о том, каким должен быть объем "общественных благ" (а значит, и величина налогов), у государства и граждан может не совпа­дать. Именно на это несовпадение и указывает сам факт учас­тия населения в теневых сделках - как на рынке потребитель­ских услуг, так и на других теневых рынках, на которые современный российский горожанин постоянно выходит в своей повседневной жизни. Иными словами, теневые рынки суще­ствуют и развиваются только постольку, поскольку операции на них выгодны населению и оплачены населением.

Выводы

1. Полученная нами информация о поведении и установках городского населения России свидетельствует о том, что зна­чительная часть горожан в своей повседневной экономической практике руководствуется не только или даже не столько дек­ларативными принципами юридического права, сколько раци­ональными нормами права обычного, отдающего предпочте-Ние частным интересам перед общественными. Хотя свидетельства Респондентов не дают оснований для того, чтобы судить о ко-

[203]

личественных параметрах явления (этому, как мы уже упоми­нали, будет посвящена следующая глава книги), однако карти­на, представшая перед нами, не позволяет сомневаться в том, что нелегальные экономические отношения пронизали все ос­новные сферы жизнедеятельности россиян. При этом субъек­тами теневого порядка выступают не только производители товаров и услуг, но и их потребители. Речь, таким образом, идет не просто о злоупотреблениях в отдельных ведомствах и группах населения (среди чиновников, предпринимателей, ра­ботников милиции, высшей школы, образования и т. д.), но о « всеобъемлющей плотной социальной материи, о коррупцион-но-теневой среде, которую нельзя быстро изменить никакими законодательными и репрессивными мерами хотя бы потому, что для реализации таких мер в обществе нет соответствую­щих субъектов. По крайней мере, на это указывают свидетельства наших собеседников о поведении и нравах людей, работаю­щих в системе исполнительной власти, включая органы охра­ны правопорядка.

2. Если полученная нами картина соответствует положению дел в обществе (или хотя бы в его значимых сегментах), то особенность переживаемого страной периода заключается не столько в недостаточном развитии рыночных отношений, сколько в чрезмерно широком распространении принципов рыночного поведения. В частности, объектом рыночной конкуренции ста­новятся все без исключения общественные блага, доступ к ко­торым по закону должен быть равным для всех граждан - в силу равенства их конституционных прав. В этих условиях исполнительная власть, бюрократия, в чьи прерогативы вхо­дит распоряжение общественными благами, получает важные рыночные преимущества. Как показывают наши собеседники, чиновничество реализует эти свои преимущества на многооб­разных и связанных между собой теневых рынках. Такие рынки, генетически и исторически восходящие к советской эпохе, после легализации частной собственности получили новые импуль­сы для расширения и развития именно потому, что расшири-

[204]

лась область самих конституционных прав, являющихся глав­ным объектом теневой приватизации и основным товаром на нелегальных рынках. Информация, представленная в данной главе, может рассматриваться как убедительное эмпирическое подтверждение этой мысли.

  1. Превращение общественных благ в рыночный товар происходит при сочетании формально-юридических деклараций о максимально широких конституционных гарантиях с их острейшим дефицитом в правоприменительной практике. Имеющиеся у нас материалы показывают, что ни один из респондентов, чьи законные права нарушаются, не предпринимал и не собирается предпринимать никаких попыток защитить их в судебном порядке. В сложившихся условиях их выгоднее выкупить, осуществив теневую сделку с их фактическим держателем (чиновником, милиционером и др.), чем отстаивать в законном порядке. Проявляя готовность вступать в такого рода сделки, наши собеседники фактически дают понять, что существующие в обществе механизмы обеспечения их прав они считают ненадежными, а потому в своей деловой и частной повседневной жизни попросту не принимают их в расчет. Но если есть принципиальная возможность рыночных операций с таким нерыночным товаром, как конституционное право, то воспользоваться этой возможностью могут не только те, кто хочет получить (за деньги) свои законные права, но и те, кто стремится купить товар, названный нами "разрешением на правонарушение". В полученных нами свидетельствах эта закономерность тоже получила выразительное эмпирическое подтверждение. Вместе с тем в них отчетливо проявилась и главная линия социальной дифференциации, проходящая сегодня между теми, чья платежеспособность позволяет им оперировать на теневых рынках, и теми, чьи доходы для этого недостаточны.
  2. Еще один результат исследования, который представляется существенным, заключается в обнаруженной нами тенденции институционализации теневых рынков, к выработке опреде­ленных норм и правил их функционирования, обладающих той

[205]

или иной степенью обязательности. Речь идет, иными слова­ми, о формировании своего рода теневого порядка, существу­ющего параллельно официальному и во многом вопреки ему. Этот порядок в разных сферах жизнедеятельности проявляет­ся по-разному и находится на разных стадиях развитости. В одних случаях (система здравоохранения) теневой рынок сти­хиен и хаотичен, в других (высшая школа, в значительной сте­пени — милиция) имеет место внутрикорпоративная горизон­тальная кооперация или вертикальная иерархическая самоорганизация, в третьих (государственный аппарат и биз­нес) - налицо вполне развитые формы межкорпорационной ин-ституционализации. Последний случай представляется наибо­лее интересным и важным. С одной стороны, он свидетельствует о том, что возможности упорядочивания нелегальных отношений выше тогда, когда сами партнеры являются структурирован­ными легальными субъектами, и ниже тогда, когда один или оба партнера выступают в роли стихийных (и разовых) инди­видуальных поставщиков и покупателей тех или иных услуг. С другой стороны, межкорпоративные постоянные отношения бюрократии и бизнеса, при которых в рыночный оборот вов­лекаются нередко значительные ресурсы, связаны с повы­шенным риском, причем для обеих сторон: чиновнику угро­жают юридические санкции за взяточничество и злоупотребление служебным положением, а предприниматель не может быть до конца уверен в том, что чиновник его не "кинет", отказавшись предоставлять оговоренную и заранее оплаченную услугу. Вот почему возникновение института посредничества, неоднократно упоминаемого нашими респондентами, представляет значитель­ный интерес для понимания происходящего сегодня на рос­сийских теневых рынках и тенденций их развития. Уже сама легализация этого института (введение в штатное расписание специальных должностей, создание посреднических фирм) свидетельствует о том, что и на нелегальных рынках, как вы­разился один из наших собеседников, вполне возможно дви­жение от "дикости" к "цивилизованности".

[206]

5. Процессы, происходящие сегодня в пространстве "биз­нес - бюрократия", чрезвычайно важны для понимания реальнных, а не иллюзорных перспектив перехода от теневого бес­порядка и вырастающего из него теневого порядка к порядку правовому. Полученная нами информация укрепила нас в мысли,-что внутри этого пространства такой переход невозможен: ка­кие бы законы ни принимались, взаимосвязанные и вполне рациональные интересы чиновников и зависимых от них пред­принимателей их исполнение заблокируют. Однако, судя по нашим данным, перспектива начинает просматриваться в пространстве "бизнесмен - потребитель". Мы выяснили, что единственным источником ресурсов, поступающих на теневые рынки непро­изводственной сферы, является сфера производственная. В свою очередь, познакомившись с одним из ее сегментов, в котором производятся потребительские услуги, мы могли убедиться в том, что теневые рынки в этой сфере возникают и существу­ют лишь постольку, поскольку они соответствуют экономическим предпочтениям потребителя. Тем самым именно население (не только городское, но, как было показано в предыдущей главе, и сельское) поддерживает нелегальный рынок потребительс­ких услуг, а значит, в конечном счете, и всю систему российс­ких теневых рынков. Экономическая природа этой поддержки проста и очевидна: возникающая на данном рынке конкурент­ная среда - не в последнюю очередь благодаря присутствию на нем производителей-неформалов - вполне соответствует инте­ресам потребителя. Поэтому легализация деятельности нефор-» малов - посредством предоставления им льготных условий су­ществования - могла бы стать естественным и логичным шагом на пути от теневого порядка к правовому. Это, разумеется, не панацея от коррупции и всего, что с ней связано. Это - наряду со снижением налогов для легальных фирм - всего лишь первый шаг в данном направлении, но зато такой, который подго­товлен стихийным течением экономической жизни, а не бесконечно далекими от нее умозрительными решениями, которые готовятся и принимаются в начальственных кабинетах.

[207]

МЕЖДУ МОРАЛЬЮ И ПРАВОМ

(теневое и антитеневое сознание россиян в количественном измерении)

[208-210]

До сих пор у нас речь шла об особенностях современной теневой практики, в которую вовлечены отдельные люди и группы населения, и об обстоятельствах, которые такому вовлечению способствуют. О том, как много людей включены в коррупци-онно-теневые связи или предрасположены к ним, пока не го­ворилось. Теперь нам предстоит обратить внимание и на эту сторону дела.

Как уже отмечалось во введении к книге, проект "Теневая Россия" предусматривал проведение - по интересующей нас тематике - массового опроса населения России. Замышляя его, мы, разумеется, отдавали себе ясный отчет в сложности и но­визне задачи: до последнего времени в ходе массовых опро­сов социологи не решались обращаться к коррупционно-тене-вым сюжетам, не без оснований полагая, что объективную информацию о своем теневом поведении и даже теневых на­мерениях многие люди вряд ли решатся предать гласности. Ниже читатель увидит, как мы пытались - с помощью прямых и кос­венных вопросов - эту задачу решить. Упреждая изложение полученных данных, считаем нужным отметить, что не рас­сматриваем их как полную и точную картину реальности, Но - лишь как первое приближение к ней.

Главное, что нас интересовало с ходе исследования, - это насколько в современном российском обществе распространены различные типы сознания: юридически-правовой, неправовой

[211]

(коррупционно-теневой) и доправовой (морально-репрессивный). При этом мы намеревались выяснить не только то, в каких пропорциях эти типы сознания представлены в обществе, но и то, как они соотносятся с причастностью или непричастнос­тью людей к самостоятельному бизнесу, с установкой на заня­тие предпринимательством1 . Такой ракурс кажется нам акту-, альным и интересным уже потому, что от менталитета бизнесменов (и их резерва - бизнесменов потенциальных) в значительной степени зависит не только современное состоя­ние общества, но и вектор его развития, а также обществен­ная готовность к соблюдению законов. Уместно напомнить, что речь идет о стране, успевшей за долгие десятилетия советской власти забыть, что такое легальная частная инициатива в эко­номике, но - вместе с тем - имеющей богатый опыт теневых экономических отношений в условиях, когда такая инициати­ва запрещена.

Вот почему мы рассчитывали, что интересующие нас типы сознания должны соотноситься с ориентацией на занятие биз­несом либо с отсутствием таковой. Полученные цифровые данные это подтвердили, как, впрочем, подтвердили это и углублен­ные интервью, которые мы будем использовать и в данном разделе, комментируя количественные выкладки. Такое использование тем более оправданно, что интервьюируемым предлагалось ответить на многие из тех вопросов, которые задавались рес­пондентам в ходе массового всероссийского опроса.

Задумывая исследование, мы предполагали существование глубоких и принципиальных мировоззренческих различий между людьми, которые уже имеют или хотели бы иметь свой биз­нес, и теми, кто никакого собственного дела не имеет и иметь не хочет. Очевидно, что мировоззрение человека - особенно

1 Опрос проведен Центром совместно с Институтом социологического анализа на базе ВЦИОМ по репрезентативной общероссийской выборке в 83 городских населенных пунктах и сельских районах страны в августе 1999 года. Были опрошены 1600 человек.

[212]

человека взрослого, зрелого - часто не поспевает и даже не стремится поспевать за политическими и социальными изме­нениями. Именно поэтому мы посчитали, что при движении от эпохи, когда легальный частный бизнес был запрещен и его фактически не было, к эпохе, когда он вполне легализован и для многих становится привлекательным, условная граница между непредпринимательским и предпринимательским мировоззре­нием неизбежно должна проходить также и между поколения­ми. Полученные нами данные это тоже подтвердили. Более того, различия оказались даже глубже, чем мы предполагали, и од­ними только возрастными особенностями они не исчерпыва­ются.

Кто есть кто

Немногие - всего 4% опрошенных - заявили, что у них есть собственный бизнес. В дальнейшем мы будем называть их предпринимателями. Гораздо больше (21%) в стране тех, кто испытывает желание заняться бизнесом, но по тем или иным причинам осуществить его пока не может, - они будут фигу­рировать у нас под условным именем ПРЕДпредпринимателей. Подавляющее же большинство не испытывает такого же­лания - назовем этих людей, составляющих 67% населения, НЕпредпринимателями. Респонденты, которые затрудняются ответить на данный вопрос - их всего 8%, - нас интересовать не будут.

Предметом нашего сравнительного анализа станут умонас­троения трех указанных групп, при этом - для полноты карти­ны - их отношение к коррупции и различным видам теневой Деятельности будет сопоставляться с соответствующими пока­зателями по населению в целом. Но предварить свой социоло­гический рассказ мы хотим все же краткой информацией о некоторых социально-демографических и других особеннос­тях этих групп, чтобы читатель с самого начала имел пред­ставление о той условной границе между большинством и мень­шинством российского общества, о которой говорилось выше.

[213]

В предпринимательской среде явно доминируют мужчины (их численность превышает здесь две трети). Несколько боль­ше их, чем женщин, и среди предпринимателей потенциаль­ных. Что касается НЕпредпринимателей, то у них соотноше­ние иное: 59% из них - женщины.

В составе непредпринимательского большинства свыше 42% составляют люди старше 55 лет, между тем как в рядах пред­принимателей их всего 8%, а среди ПРЕДпредпринимателей и того меньше (5%). Если в группах меньшинства преобладают люди, не перешагнувшие сорокалетний рубеж, то есть вошед­шие в сознательную жизнь в годы перестройки или после нее (среди предпринимателей таких две трети, а в составе ПРЕД­предпринимателей - три четверти), то непредпринимательское большинство в массе своей сформировалось при советской власти (доля тех, кто моложе 40 лет, не дотягивает здесь даже до тре­ти).

Среди НЕпредпринимателей 44% не имеют среднего обра­зования, между тем как в группах меньшинства процент та­ких людей в два раза ниже. Доля же людей с высшим и неза­конченным высшим образованием в составе тех, кто занят бизнесом или хотел бы им заняться (соответственно 33 и 22%), значительно больше, чем у тех, кто такого желания не испы­тывает (12%).

В группах меньшинства заметно представлены жители крупных городских центров (44% у предпринимателей и 49% у ПРЕД­предпринимателей), между тем как среди НЕпредпринимате­лей таких только 37%. В свою очередь, в составе последних более высокий процент не только жителей небольших горо­дов, но и селян.

Наконец, интересующие нас группы существенно различа­ются уровнем материального достатка. Среди тех, кого мы назвали НЕпредпринимателями, 44% заявили, что их денежных дохо­дов не хватает даже на питание. В составе потенциальных предпринимателей таких 27%, а среди предпринимателей ре­альных - 14%. Последняя цифра выглядит, впрочем, странной-

[214]

нищий бизнесмен, с трудом зарабатывающий себе на хлеб, -это что-то из области фантастики. Но мы должны отдавать себе ясный отчет в том, что речь идет не о крупном, среднем или паже малом организованном бизнесе (руководители фирм - в силу своей относительной немногочисленности - в поле мас­совых социологических опросов обычно не попадают), но скорее об индивидуальном "низовом" предпринимательстве - мелкой торговле, челночном бизнесе, репетиторстве, бытовых услугах, прибыльной эксплуатации личных транспортных средств и т. п. Понятно, что доходность такого бизнеса может быть и крайне низкой (не исключено, впрочем, что "нищие" бизнесмены просто опасаются открыто говорить о своем реальном уровне жизни из-за его несоответствия их официальным заработкам).

Однако на фоне других опрошенных (включая и ПРЕДпред-принимателей) наши бизнесмены все же заметно выделяются уровнем достатка. Среди предпринимателей довольно высок процент тех, кому хватает денег и на питание, и на одежду, и на покупку вещей длительного пользования: таких здесь больше трети, между тем как в рядах ПРЕДпредпринимателей - по­чти в десять раз меньше (всего 4%). Естественно, что эти раз­личия проявляются и в образе жизни: 40% "низовых" бизнес­менов в последние годы могли позволить себе отдых на курортах России, Украины или дальнего зарубежья, в то время как у потенциальных предпринимателей этот показатель составляет лишь 13%, а у НЕпредпринимателей он и того ниже - 6%.

Знание этих различий создает хорошие стартовые возмож­ности для того, чтобы выявить и понять отношение каждой из интересующих нас групп к коррупции и теневой экономике.

Чем чаще встречи с коррупцией, тем меньшим злом она кажется

Отношение к любому явлению во многом зависит от того, сталкивается ли человек с ним лично или только наслышан

[215]

о нем от других. И если даже чужая точка зрения безогово­рочно принимается, то это еще не значит, что мнения и оцен­ки, сформировавшиеся помимо собственного опыта, правомерно интерпретировать так же, как мнения и оценки, на таком опы­те основанные. Поэтому мы и начинаем с информации о том, насколько часто наши респонденты сталкиваются с коррупцией, взяточничеством и другими незаконными действиями должно­стных лиц и сталкиваются ли вообще. Эти и все последую­щие цифровые данные будут представлены в процентах от об­щего числа опрошенных ("население в целом") и от численности каждой группы ("предпринимателей", "ПРЕДпредпринимателей" и "НЕпредпринимателей").

Таблица 1

Приходилось ли Вам лично в последние годы сталкиваться с коррупцией, взяточничеством, незаконными поборами и другими незаконными корыстными действиями со стороны должностных лиц?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

Нет, не приходилось

58

22

52

641

Пришлось лишь раз

7

9

8

6

Приходилось, но редко

20

35

24

18

Приходится довольно

часто (несколько раз в

год)

7

9

11

5

Приходится очень

часто (несколько раз в

месяц)

1

12

1

1

Приходится постоянно

(ежедневно)

2

1

3

1

Затрудняюсь ответить

5

13

1

5

Здесь и далее выделен максимальный процент по каждому варианту ответа-

[216]

Как видим, большинство россиян получают информацию о коррупции из вторых и третьих рук, лично их она не затро­нула, считать себя ее непосредственными жертвами они не могут. Это относится и к населению в целом, и к потенци­альным предпринимателям, и особенно к тем, кто предпри­нимательством не занимается и заниматься не собирается. И, напротив, люди, имеющие собственный бизнес, в массе своей указывают, что знают о коррупции не понаслышке.

Но влияет ли факт личного столкновения с коррупцией на оценку общественной значимости борьбы с ней? И если влия­ет, то как? Картина, которую мы получили, выглядит, скажем сразу, довольно неожиданной и в чем-то даже парадоксальной.

Таблица 2 Насколько важна сегодня, на Ваш взгляд, проблема борьбы с теневой

экономикой, коррупцией и другими видами экономических

преступлений?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

 

целом

 

матели

 

Это самая важная

43

29

39

45

проблема

Одна из важнейших

43

42

47

42

Это второстепенная

проблема

4

17

5

3

Вообще не вижу в

3

5

5

2

этом проблемы

Затрудняюсь ответить

8

7

5

8

Странно, не правда ли? Предприниматели, чаще других стал­кивающиеся с коррупцией, оценивают значимость борьбы с ней ниже всех, а люди, которых мы назвали НЕпредпринимателями и которые сами от коррупции почти не страдают, ставят ту проблему выше, чем кто бы то ни было!

[217]

Первое, что приходит на ум, когда пытаешься разгадать этот парадокс, - известный факт союза теневого бизнеса и госу­дарственной бюрократии в современной России. Отсюда вро­де бы должно следовать, что предприниматель и коррумпиро­ванный чиновник нужны друг другу: ведь первый, оказавшись в теневой среде, не может обходиться без оплачиваемого по­кровительства со стороны второго, а потому и к разговорам о борьбе с коррупцией и теневой экономикой не может не отно­ситься с известной долей настороженности. Но если и так, то не очень понятно, почему все-таки большинство бизнесменов придают этой проблеме довольно большое значение, а не от­брасывают ее как несущественную. В этой связи нам, видимо, важно будет выяснить, действительно ли предприниматели во что бы то ни стало хотят остаться в теневой среде или, наобо­рот, желали бы, будь такая возможность, из нее выбраться.

Забегая вперед, отметим, что бизнесмены, хоть они и по­гружены в эту среду, отнюдь не являются по своим установ­кам самыми последовательными и убежденными теневиками, нередко уступая лидерство в данном отношении представите­лям группы ПРЕДпредпринимателей. Поэтому отложим на время разговор о выявленном нами парадоксе и подробно рассмот­рим отношение респондентов к различным видам современ­ной теневой деятельности. По ходу мы столкнемся и с други­ми парадоксами постсоветского массового сознания, зафиксируем их и лишь затем попробуем объяснить.

Советская наследственность

Составляя вопросы для нашей анкеты, мы исходили из того, что система всеобщей коррупции и всеохватных теневых от­ношений, действовавшая при коммунистах, не только транс­формировалась в новые формы, соответствующие изменившимся экономическим и политическим условиям, но отчасти сохра­нилась и в прежних своих проявлениях.

[218]

Помня о том, что навыки теневого поведения настолько глубоко укоренились в сознании советского человека, что сама тене­вая практика воспринималась как нечто обычное, нормальное и чуть ли не законное, мы решили спрашивать людей прямо: вовлечены ли они сегодня (и если да, то в какой степени) в такую практику в тех или иных ее проявлениях. В частности, респондентам предлагалось ответить, оплачивают ли они -деньгами или "подарками" - услуги врачей и медперсонала в государственных больницах и поликлиниках, то есть там, где услуги эти должны предоставляться бесплатно. Мы также пы­тались выяснить, насколько широко распространены неофици­ально-теневые способы оплаты бытовых и ритуальных услуг, формально являющихся платными (ремонт квартиры, автомо­биля, бытовой техники, организация похорон и т. п.). Нельзя сказать, что все без исключения опрошенные решились отве­тить на эти вопросы. Но уклонившиеся от ответа составляют все же очень незначительное меньшинство.

Таблица 3

Оказавшись в государственной больнице (поликлинике), платили ли вы в последние годы врачам и медперсоналу за то, что должны были получить от них бесплатно, делали ли им соответствующие "подарки"

И Т. П.?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

целом

ниматели

матели

ниматели

Каждый раз

8

14

9

6

В большей части

случаев

15

16

20

12

Иногда

27

32

28

27

Никогда

42

30

33

45

Отказ от ответа

3

6

4

3

Затрудняюсь ответить

6

3

7

6

[219]

Таблица 4

Каким образом в последние годы Вы обычно расплачиваетесь за бытовые услуги (ремонт автомобиля, телевизора, стираль­ной машины, ремонт квартиры,  строительные работы

И Т. Д.)?

Варианты ответов

Населе­ние в целом

Предпри­ниматели

ПРЕДпред-прини-матели

НЕпредпри-ниматели

По безналичному расчету через банк (в том числе и посредством кредитной карточки)

3

5

4

2

Наличными по выписанному счету в кассу предприятия, исполнявшего работу

23

19

24

22

Наличными без квитанции и счета с непосредственным исполнителем работ

37

53

45

34

Другим образом

9

8

4

10

В последние годы не делал ремонта, строи­тельных работ и т. п.

30

18

24

33

Отказ от ответа

2

6

2

2

Затрудняюсь ответить

6

2

6

5

[220]

Таблица 5

Приходилось ли Вам в последние годы участвовать в организации похорон, и если да, то платили ли вы наличными без каких бы то ни было квитанций непосредственным исполнителям?

Варианты ответов

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ние в

ниматели

прини-

ниматели

 

целом

 

матели

 

Всегда

12

14

15

11

Иногда

18

4

14

19

Никогда

14

14

12

15

В последние годы не

участвовал в

организации похорон

46

60

49

45

Отказ от ответа

4

2

3

4

Затрудняюсь ответить

7

6

8

6

Итак, примерно каждый четвертый россиянин всегда или почти всегда платит врачам и медперсоналу, которым формально платить не должен, почти каждому третьему приходилось доплачивать работникам похоронных служб, а тех, кто неофициально рас­считывается за бытовые услуги, в стране еще больше. Эти цифры впечатляют, ибо далеко не всем нашим согражданам, судя по ответам респондентов, приходилось в последние годы органи­зовывать похороны или что-то строить либо ремонтировать. Если же считать от числа тех, кому приходилось, то вовлеченных в теневые отношения и связи оказывается явное большинство.

О том, почему так происходит, подробно говорилось в пре­дыдущей главе. Здесь же нас интересуют прежде всего коли­чественные параметры явления, а потому достаточно еще раз повторить, что теневые способы оплаты жизненно важных услуг точно так же пронизывают постсоветскую повседневность, как они пронизывали и повседневность советскую.

[221]

Парадокс, однако, в том, что советские теневые традиции наследуются в первую очередь теми группами российского общества, представители которых формировались уже в пост­коммунистическую эпоху или вошли в нее в относительно мо­лодом возрасте. Наши предприниматели и ПРЕДпредприниматели заметно чаще других вступают в неформально-теневые контакты с врачами и медперсоналом государственных поликлиник, среди них более высокий процент людей, предпочитающих неофи­циальные формы оплаты бытовых услуг официальным. Впро­чем, парадокс этот, если вдуматься, кажущийся. Просто люди, выделяющиеся на общем фоне не только активностью жизненных установок, но и уровнем достатка, отличаются и более высо­кими запросами относительно качества жизни, равно как и возможностями их удовлетворения.

В подтверждение - еще один факт. Наши предпринимате­ли, чьи доходы заметно выше, чем у других, не только чаще оплачивают услуги врачей в государственных поликлиниках. Каждый четвертый из них при возникновении проблем со здо­ровьем всегда или в большинстве случаев обращается за по­мощью в поликлиники частные, между тем как среди ПРЕД-предпринимателей так поступает лишь один из семи, а среди НЕпредпринимателей - один из восьми. Однако и "низовые" бизнесмены, как видим, в массе своей не обладают все же до­статочной платежеспособностью, чтобы пользоваться услуга­ми таких поликлиник: по свидетельствам некоторых наших собеседников, это, как правило, обходится дороже, чем не­официальные отношения с врачами государственных медицинских учреждений.

Представленный выше анализ взятых нами интервью, в ко­торых говорится о теневых отношениях интересующего нас типа, дал основание предположить, что готовность быть повседнев­но вовлеченным в такие отношения вряд ли стоит рассматри­вать как предрасположенность к осознанным правонарушени­ям. Скорее всего, не только наши собеседники, но и большинство россиян такого рода нелегальные расчеты воспринимают как

[222]

юридически нейтральные, как устоявшуюся жизненную нор­му а не как отклоняющееся поведение. У нас, правда, нет прямых количественных подтверждений этого предположения - соот­ветствующих вопросов в анкете не было. Но некоторыми кос­венными доказательствами мы все же располагаем. По оцен­кам респондентов, органы здравоохранения не относятся к наиболее коррумпированным государственным структурам: предприниматели поставили их на предпоследнее одиннадца­тое место, ПРЕДпредприниматели - на восьмое, НЕпредпри-ниматели - на шестое. Ни в одной из групп доля причисляю­щих медицинских работников к разряду самых коррумпированных не превышает семи процентов1 . И это при том, что с врачами непосредственно сталкивается почти каждый, а, скажем, с на­логовиками и таможенниками, которые во всех группах вос­принимаются более коррумпированными, чем врачи, - срав­нительно немногие.

Тот факт, что число людей, ведущих теневые расчеты с ра­ботниками здравоохранения, многократно превышает число тех, кто относит их к злостным коррупционерам, как раз и означа­ет, что поведение медперсонала оценивается не с позиции пи­саного права, а с точки зрения права обычного, которое опи­рается на общественный здравый смысл. У нас нет оснований считать, что другие разновидности повседневно-обыденных теневых отношений воспринимаются как-то иначе. Моральное осуждение каких-то проявлений унаследованной от прошлого практики может, конечно, присутствовать, и оно, судя по при­веденным выше выдержкам из интервью, не такая уж редкость. Но вся эта практика, повторим, видится россиянам как нечто такое, что юридическим оценкам (а тем более санкциям) давно уже не подлежит.

1 Данные о том, как население оценивает степень коррумпированности различных организаций и учреждений, см. в приложении к основному тексту главы (табл. 16, с. 292).

[223]

Мы не осмелимся утверждать, что во всех возможных слу­чаях так думает большинство населения, - тут необходимы дополнительные исследования. Пока это всего лишь гипотеза базирующаяся как на высказываниях наших собеседников и собственном жизненном опыте, так и на полученной количе­ственной информации. В дальнейшем мы хотели бы ее прове­рить и надеемся, что такая возможность нам предоставится.

Заметим, что до сих пор речь шла исключительно об отно­шении россиян к теневым расходам. Теперь нам предстоит разобраться с установками на теневые доходы - прямые или косвенные. Естественно, что при этом нам придется выйти за рамки советского опыта и прямой советской наследственнос­ти.

Теневые соблазны

Чтобы получить максимально полную картину, мы в дан­ном случае прибегали не столько к прямым, сколько к косвен­ным методам получения информации. Не питая иллюзий, что любой человек, вовлеченный в незаконную деятельность, про­стодушно признается в этом интервьюеру, мы спрашивали людей не об их реальном поведении, а о поведении возможном, ги­потетическом. Мы интересовались, насколько в современном российском обществе распространена установка на участие или косвенное соучастие в теневой практике. Готовы ли наши со­граждане - если это сулит им выгоду - поддерживать коррум­пированных чиновников, теневиков-хозяйственников или лич­но участвовать в теневом бизнесе?

Учитывая, что россияне традиционно все свои беды и на­дежды связывают с властью и олицетворяющими ее людьми, а также то, что сама власть в постсоветской России формиру­ется все-таки не без участия избирателей, мы хотели, в част­ности, понять, какая доля населения предрасположена к тому, чтобы на определенных условиях сознательно пойти на кри­минализацию власти, тем самым вступив в некий косвенный

[224]

сговор с коррупционерами и теневиками. Разрабатывая программу исследования, мы помнили о широко известных случаях, ког­да избиратели приводили к власти заведомо криминальных кандидатов (Нижний Новгород, Ленинск-Кузнецкий и т. д.). Опыт таких выборов мы приняли как своеобразный тест и решили повторить его в рамках всероссийского опроса. Вот ответы, которые мы получили.

Таблица 6

Предположим, Вы уверены в том, что кандидат на должность главы местного самоуправления (мэра, главы администрации и г. п.) участвует в теневом бизнесе или связан с криминальными кругами. Могли бы Вы проголосовать за него на выборах?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

 

целом

 

матели

 

Мог бы проголосовать

в любом случае

6

5

7

6

Мог бы проголосовать,

если был бы уверен,

что жизнь при нем

станет лучше

32

38

42

28

Не стал бы за него го-

лосовать ни при каких

обстоятельствах

47

45

37

50

Затрудняюсь ответить

15

12

15

15

Как видим, у 38% россиян иммунитет против соучастия в криминализации власти отсутствует. Правда, подавляющее ольшинство этих людей готово проголосовать за сомнитель­ного кандидата только на определенных условиях ("если жизнь

[225]

при нем станет лучше"), а без всяких условий ("в любом слу­чае") - сравнительно немногие. Но и этих последних мы бы со счетов не сбрасывали. Можно предположить, что готовность голосовать за криминального кандидата "в любом случае" оз­начает неверие в то, что власть в современной России может быть законопослушной и некоррумпированной. Люди с таки­ми взглядами выбирают не между коррупционером и честным человеком, но между разными коррупционерами. Наши интер­вью это предположение подтверждают. "Если мы сойдемся на том, что любой представитель власти «не чист» по определе­нию, - говорит, например, В. (студент и - одновременно - один из руководящих работников промышленного предприятия), -то вопрос о кандидате, связанном с криминалом, теряет свою актуальность". Иными словами, коррумпированы все, и пото­му выбирать приходится между коррупционерами компетент­ными, способными выполнять возлагаемые на них функции руководства, и теми, чьи профессиональные возможности выг­лядят проблематичными. И такие настроения присущи не од­ному только В., в чем читатель может убедиться, ознакомив­шись с приведенными в конце книги интервью. Да, таких людей действительно не очень много, но они все же есть, и их чис­ленность измеряется не сотнями и тысячами, а миллионами. Интересно, что во всех рассматриваемых группах эти люди представлены примерно в одинаковых пропорциях, между тем как в реакциях на другие варианты ответов расхождения меж­ду группами довольно существенны, что позволяет говорить о вполне определенных тенденциях.

Во-первых, теневые установки в группах меньшинства про­являются заметно отчетливее, чем среди большинства. Во-вторых, нетрудно заметить, что наибольшую терпимость к кримина­лизации власти демонстрируют респонденты, которых мы ус­ловно назвали ПРЕДпредпринимателями. Только среди них совокупный процент готовых - на определенных условиях или без всяких условий - проголосовать за криминального канди-

[226]

ата превышает процент тех, кто такой готовности не обнару­живает. Эти данные кажутся нам заслуживающими серьезно­го внимания. Они говорят о том, что многие люди, желающие заняться бизнесом, но не имевшие до сих пор возможности свое желание реализовать, не просто отдают себе отчет в том, в какой среде им придется существовать в случае, если их намерение осуществится. Они, похоже, больше других склонны считать такую среду нормальной, вполне соответствующей сложившимся в стране условиям и обстоятельствам, а потому и власть они чаще других хотели бы видеть этой среде соответствующей.

К ПРЕДпредпринимателям относится уже знакомый нам В. К этой же группе принадлежит В.Ю., работающий заместите­лем директора на частном кирпичном заводе; несмотря на со­лидный возраст (52 года), он тоже мечтает о собственном биз­несе. "Если бы я знал, - говорит он, - что мой кандидат на выборах связан с каким-то криминалом, - я все равно прого­лосовал бы за него, если бы был уверен, что это поможет на­шему предприятию и людям, которые там работают... Произ­водство у нас налажено, но необходимо организовать систему сбыта готовой продукции. Если руководитель администрации сможет организовать хозяйственную жизнь в городе таким об­разом, чтобы мы могли заключать какие-то долгосрочные до­говора на поставку того же кирпича, а это в его компетенции, то я проголосую за него". Тут - установка на своего рода кри­минально-теневой патернализм, сформировавшаяся в резуль­тате ясного представления об особенностях существующей в современной России системы хозяйства.

Ниже мы увидим, что подобные установки сочетаются у 1РЕДпредпринимателей с повышенной психологической готов­ностью и к личному участию в теневой деятельности. Пока е °™етим, что среди препятствий, мешающих заняться предпринимательством, только 5% представителей данной группы назвали неготовность вступать в незаконные отношения с чинониками; среди других помех (отсутствие первоначального

[227]

капитала, высокие налоги, угрозы со стороны криминального мира, недостаточная уверенность в своих силах) эта - на пос­леднем месте.

Если же мы присмотримся к умонастроениям людей, свой бизнес уже имеющих, то увидим, что в их среде все-таки больше тех, кто не испытывает желания соучаствовать в криминали­зации власти. В этом они, как ни странно, ближе к тем, кто о предпринимательстве не помышляет. Но близость эта вряд ли означает совпадение мотивов, по которым претензии крими­нала на власть отвергаются даже тогда, когда он предлагает взаимовыгодную сделку: вы нам - свои голоса, а мы вам - улуч­шение вашей жизни.

Как мы помним, люди, занятые малым индивидуальным бизнесом, несопоставимо чаще других сталкиваются с коррум­пированными чиновниками. И они, очевидно, на собственном опыте успели не только познать преимущества теневых отно­шений, в которые неизбежно вовлекаются, но и почувствовать тяготы зависимости и бесправия, на которые обрекает их ны­нешний криминально-теневой патернализм больших и малых начальников. Рискнем поэтому предположить, что неприятие многими нашими предпринимателями криминализации влас­ти опирается прежде всего на прагматические правовые сооб­ражения. "Где я с этой коррупцией не сталкиваюсь! - воскли­цает хозяйка ресторана Т.Е. - Это же повсюду!" Поэтому она не хочет выбирать между криминальными и полукриминаль­ными кандидатами: "В таком случае я проголосую против всех. Все равно они гребут под себя". А предпринимательница Е. на выборы уже вообще не ходит: "Не хочу голосовать за лю­дей, связанных с криминальным капиталом. Я категорически не проголосовала бы за такого кандидата, потому что, конеч­но, хотела бы, чтобы у нас в стране было больше законности-Иначе решение чиновников никто не контролирует, и получа­ется полный чиновничий произвол". Если наше предположе

[228]

ние относительно предпринимателей, основанное на цифровых показателях и высказываниях интервьюируемых, не беспочвенно, то это значит, что в отечественных предпринимательских "ни­зах" вызревает запрос на законный цивилизованный порядок и соответствующую ему власть, которая придет на смену вла­сти, действующей не по общеобязательным правилам, а по "понятиям", ею же самой принятым.

У тех же, кто бизнесом не занимается и заниматься не хо­чет (а они, напомним, составляют большинство населения), мотивы неприятия криминальной власти, видимо, не столько правовые, сколько моральные. Такое предположение допусти­мо уже потому, что люди эти в массе своей сформировались при коммунистической системе, а коммунизм - это и есть не что иное, как верховенство морали над правом. И, добавим, над экономическими интересами. Известно, однако, что мораль­ный протест против тех или иных явлений (особенно эконо­мических) очень часто имеет в своей основе все те же эконо­мические интересы - особенно если последние не удовлетворяются и шансы на их удовлетворение кажутся со­мнительными. Когда же возникает надежда (пусть даже сла­бая) без особого риска решить экономические проблемы в об­ход закона, моральные тормоза нередко начинают отказывать, и ниже мы сможем в этом неоднократно убедиться, анализи­руя как цифровой материал, так и содержание взятых нами интервью.

Вот характерное проявление этического максимализма в оценке интересующих нас явлений и соответствующей такому миро­ощущению мотивации поведения. "Я сам никогда не стал бы голосовать за человека, связанного с «нелегальщиной», - ка­тегорически заявляет пенсионер В.А., продолжающий работать по краткосрочным контрактам. - Ни при каких условиях. Если связан с криминалом, то это уже не человек". Мы хотели бы обратить внимание на этого респондента, потому что на

[229]

его примере мы сможем в дальнейшем наглядно показать, как подобный максимализм начинает ослабевать и притупляться, когда речь заходит о реальной выгоде, которую люди, подоб­ные В.А., могли бы сами извлечь из нынешних коррупционно-теневых связей и отношений.

Наши НЕпредприниматели, чей активный возраст чаще всего позади и чьи возможности включения в теневые связи ограни­чены, меньше других могут уповать на коррумпированную власть. Будучи даже уверены в том, что при избранном криминаль­ном руководителе "жизнь улучшится", они, очевидно, сомне­ваются в том, что позитивные изменения коснутся именно их жизни. Они меньше других видят собственный интерес в кри­минализации власти, а поэтому, быть может, и меньше других склонны к соучастию в такой криминализации. Этим они от­личаются и от ПРЕДпредпринимателей, выделяющихся свои­ми упованиями на криминально-теневой патернализм, и от предпринимателей, успевших испытать на себе не только вы­годы, но и тяготы такой "опеки".

А теперь попробуем проверить наши предположения, рас­смотрев отношение опрошенных не к косвенному соучастию, а к непосредственному личному участию в теневой деятель­ности. При этом отмеченные выше тенденции, если они не лишены оснований, как-то должны себя обнаружить.

Не без некоторых колебаний мы решились напрямую, "в лоб" спросить людей о том, допускают ли они возможность личного соучастия в корпоративном бизнесе теневиков. Здесь мы еще больше сомневались в искренности ответов. Но, как выяснилось, сомнения и в этом случае оказались безоснова­тельными. Отметим, что варианты ответов предусматривали лишь такое соучастие в теневой деятельности, которое не сопряжено с личным риском: нас не интересовали способность и желание рисковать. Это был тест на законопослушание как ценность и норму жизни.

[230]

Таблица 7

Где вы Вы предпочли работать?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

Там, где начальство

никак не связано с

теневым бизнесом

41

43

34

44

Там, где начальство

может быть и связано

с теневым бизнесом,

но так, чтобы меня это

не касалось

11

11

13

11

Мне все равно, свя-

зано ли начальство с

теневым бизнесом,

даже если это будет

касаться меня самого;

лишь бы не грозила

тюрьма и хорошо

платили

28

31

41

24

Затрудняюсь ответить

20

15

12

22

Картина мало отличается от той, которую мы наблюдали раньше. Примерно те же количественные пропорции, те же тенденции. Почти 40% наших соотечественников не считают нужным противодействовать теневым соблазнам, исходят ли эти соблазны от начальников, действующих независимо от подчиненных, или от начальников, искушающих также и тех, кем руководят. Мы снова видим, что наибольшую податливость демонстрирует при этом группа ПРЕДпредприниматели, а установки реальных предпринимателей близки к взглядам тех, кто бизнесом не занимается и желания такого не испы­тывает.

[231]

Приведенные данные позволяют в первом приближении су­дить о том, насколько в российском обществе и его отдельных группах укоренилась ценность законопослушания и как она соотносится с экономическими интересами. Подчеркнем еще раз: вопрос касался такого участия в теневой деятельности которое не связано с риском и страхом перед наказанием. По­этому мы вправе рассматривать полученные данные именно как информацию о ценностях, не замутненную оглядками респон­дентов на реальные жизненные обстоятельства, при которых вовлеченность в теневые связи не может быть гарантирован­но ненаказуемой.

В результате вроде бы выясняется, что ценность законопо­слушания в наибольшей степени свойственна тому большинству, которое находится в стороне от частного бизнеса - и в реаль­ной жизни, и в своих намерениях. Но так ли это на самом деле? Ведь на практике, повторим, приверженность нравственным или правовым ценностям вполне проявляется только тогда, когда в противоречие с ними вступает насущный экономический инте­рес человека и - в то же время - появляется реальная возмож­ность безнаказанно преступить закон. Это обязательно надо иметь в виду, рассматривая "антитеневые" настроения вышедшего из советской эпохи большинства россиян, многие из которых в нынешней криминально-теневой реальности не нашли себе ме­ста и оказались выброшенными на обочину экономической жизни.

Речь идет не о том, разумеется, чтобы безоговорочно оп­равдывать нынешние порядки. Просто не следует в очередной раз впадать в иллюзию, будто нравственные чувства большин­ства могут стать достаточной основой для эффективной поли­тики, направленной против коррупции и теневой экономики. Тем более что и в самом этом большинстве не наблюдается единства: свыше трети его представителей относятся к тене­вой деятельности (начальников или своей собственной под руководством начальников) вполне терпимо, а почти каждый четвертый - это заметно больше, чем в группах меньшинства -испытывает сомнения и колебания, что уже само по себе до-

[232]

статочно симптоматично. Не свободен от них, кстати, и знако­мый нам работающий пенсионер В.А., столь суровый в оцен­ке коррумпированных чиновников и столь непреклонный в не­желании отдавать кому бы то ни было из них свой голос на выборах: "Конечно, хотелось бы, чтобы вся эта теневая эконо­мика вообще меня не касалась. Только где же сейчас это бы­вает?". И это, как увидим, еще не конечный пункт на пути его отступления от морального риторизма.

Мы не знаем, насколько легка дорога от отвлеченной мора­ли, унаследованной от советского прошлого, к ценностям пра­вопорядка и законопослушания, без которых утверждение эф­фективной рыночной экономики немыслимо. Не беремся судить и о том, насколько органично и безболезненно одно способно трансформироваться в другое. Рискнем, однако, предположить, что при сохранении нынешней коррупционно-теневой эконо­мической практики наши потенциальные предприниматели могут принять новые ценности и стать их носителями быстрее, чем люди, обремененные советской ментальной наследственностью. Да, мы хорошо видим, что ПРЕДпредприниматели больше, чем кто бы то ни было, склонны к апологетике нынешних кор-рупционно-теневых отношений и к участию в них. Но они де­лают и важный шаг, свидетельствующий об их психологичес­кой адаптации к условиям рыночной экономики в ее реальных постсоветских формах, о неотягощенности их сознания инер­цией прежнего дорыночного опыта. Многие представители этой группы как бы говорят: мы молоды, энергичны и хотя пока и небогаты, но надеемся, что так будет не всегда. Однако где же еще искать нам сегодня перспективу экономического благосо­стояния, кроме как в теневой сфере? "В идеале хотелось бы Работать без теневого бизнеса, - говорит учитель средней школы А.А., подрабатывающий репетиторством (английский язык) и подумывающий одновременно о том, чтобы заняться торговлей,- Но это скорее организации, в которых небольшие заработки. А там, где заработки высокие и само предприятие ус­тное, там обязательно есть «теневая» деятельность. Я хотел

[233]

бы получать хорошие деньги за свою работу. Такой вот замк­нутый круг получается".

Очевидно, что в мотивации многих представителей этой группы есть и другая сторона: не просто заработать деньги, а зарабо­тать их столько, чтобы они могли стать стартовым капиталом для открытия собственного дела. Работающему студенту В., о котором мы упоминали выше, для этого не хватает именно денег. Чтобы заработать их (а его нынешний доход составляет при­мерно тысячу долларов в месяц), ему, по его собственной оценке, потребуется два года. И насчет того, каким образом он наде­ется приобрести их, наш ПРЕДпредприниматель высказывается однозначно: "Да, я работаю и хочу работать в тени... Если когда-нибудь у меня появится выбор, где зарабатывать 1000 долла­ров - на предприятии, связанном или не связанном (с тене­вым бизнесом. - Авт.), - я, конечно, выберу легальный путь. Но не думаю, что в скором времени появится такой выбор".

Показательно, что подавляющее большинство (почти 80%) ПРЕДпредпринимателей в числе причин, мешающих им заняться бизнесом, назвали отсутствие финансовых средств. Поэтому их теневые установки и правомерно рассматривать как стрем­ление к первоначальному накоплению капитала. Такова реаль­ность постсоветской эпохи и таков реализм людей, которые хотят к ней приспособиться, а не оправдывать свою неприспособ­ленность бессильной моральной риторикой.

Разумеется, законопослушание как мировоззренческая цен­ность здесь пока почти не просматривается. Но его формиро­вание может ускориться, если потенциальные предпринимате­ли станут предпринимателями состоявшимися. И если это произойдет, то они наверняка поймут, что легальный бизнес может быть более продуктивным, чем теневой, и что на рынке правовой порядок все же удобнее, чем правовой беспредел, при котором чувствовать себя комфортно могут лишь те, кто по­давляет экономическую конкуренцию внеэкономическими спо­собами (политическим влиянием, силой бандитского оружия и т. п.).

[234]

Короче говоря, наш оптимизм относительно ПРЕДпредпринимателей, даже будучи весьма умеренным, не имел бы под собой никаких оснований, не будь того естественного сбли­жения экономических интересов и ценностей правового порядка, которое наблюдается в "низовой" предпринимательской среде и которое фиксируется в ответах на наши вопросы. Эта не­большая группа тем-то и привлекательна, что ее оценки тене­вых отношений показывают: ценность законопослушания мо­жет возникнуть только тогда, когда сопрягается с экономическим интересом. И если это, как мы предполагаем, происходит, то только потому, что мелкий индивидуальный бизнес разочаро­вывается в своем союзе с чиновничеством и интересы этих двух социальных групп вступают в непримиримое противоречие. "Думаете, нам нравится работать «в тени»? - вопрошает ин­тервьюера уже известная нам своей эмоциональностью хозяй­ка ресторана Т.Е. - Кто бы стал платить «крыше», если бы нас охраняла милиция? Кто бы стал давать чиновнику из муници­палитета, если бы он не был всемогущ и не закрыл бы тебя в случае неповиновения?". И резюме: "Мне на самом деле хоте­лось бы, конечно, работать честно, чтобы не нужно было но­чами не спать, думать, как обходить закон, и изобретать не­стандартные способы ведения бизнеса".

Возможно (и даже наверняка), в оценке предпринимателей мы тоже впадаем в благостное преувеличение. Ведь людей, терпимых к коррупции и теневому бизнесу, среди них почти столько же, сколько нетерпимых. Не забудем, однако, что речь идет о группе, представители которой при нынешних обстоя­тельствах не могут избежать контактов с теневой экономичес­кой средой. И если часть из них не может устоять перед иску­шениями, если готова согласиться на теневой патернализм власти или производственного начальства, то не потому ли, что ви-ДИт здесь возможность укрыться от неудобств и опасностей, Подстерегающих теневика-одиночку? С другой стороны, если среди наших предпринимателей все же так много и тех, кто Демонстрирует нежелание на каких-либо условиях содейство-

[235]

вать теневой практике (их доля даже больше, чем в среднем по населению), то это, быть может, симптом того, что, дей­ствуя в экономической тени, они хотели бы из нее выйти во­обще? В таком случае и в самом деле можно было бы гово­рить о важных тенденциях. Они тем более важны, что мы имеем здесь дело именно с бизнесом, пусть и самым "низовым".

В условиях капиталистической экономики правовой поря­док, определяющий поведение агентов на рынке, может воз­никнуть и возникает только на основе индивидуальной пред­принимательской этики, обеспечивающей соблюдение элементарных правил двустороннего обмена, создающей для них необходимые личностно-культурные (и - тем самым - со­циокультурные) предпосылки. Она не лишает экономическую выгоду морального статуса, но, наоборот, наделяет ее таким статусом - разумеется, не прямо, а опосредованно, ставя ее (выгоду) под контроль универсальной ценности права, задаю­щего принципы и нормы "честной игры" и обеспечивающего взаимовыгодность индивидуальных выгод. Отсюда, из этой бизнес-точки социального пространства право - как ценность - рас­пространяется обычно и вверх, подчиняя власть и ее инсти­туты, и вниз, укореняясь в сознании наемных работников, которые в любом современном обществе составляют большин­ство населения.

Но для того чтобы такой процесс пошел активно, сам биз­нес должен стать экономически сильным и независимым от власти. Пока же в России бизнес вынужден "жить под чиновником", кормить чиновника, исполнять его волю. Поэтому рынок в России существует, а единого легального порядка нет. И именно по­этому же в сознании бизнесменов постоянно сталкиваются представления о должном и сущем, о желаемом и возможном, логика ценностей и логика интересов. Это, в свою очередь, неизбежно сопровождается внутригрупповыми размежевания­ми вроде тех, которые мы могли наблюдать. Примерно такая же картина предстает перед нами и тогда, когда речь заходит не о гипотетическом поведении и гипотетических желаниях,

[236]

Но о таком сугубо практическом вопросе, как уплата или не­уплата налогов.

Уплата налогов: за и против

Предлагая вопросы на эту тему, мы, в отличие от предыду­щих тестов, не ставили респондента в положение гипотети­ческого правонарушителя. Мы спрашивали не о возможном поведении человека, а о его отношении к реальному поведе­нию других. Мы рассчитывали, что на такие вопросы люди будут отвечать откровеннее, хотя и предполагали, что косвенно они будут иметь в виду и самих себя. При этом у нас не было на­мерения выяснять, почему наши сограждане благосклонно или, наоборот, непримиримо относятся к неплательщикам налогов. Нам важно было определить само их отношение к этой важ­нейшей "теневой составляющей" сегодняшней российской жизни.

Когда речь идет о нарушении закона, человеку всегда небез­различно, кто нарушитель и каковы его мотивы. Хорошо зная, что россияне склонны отделять интересы "простых тружени­ков" от интересов начальства, мы предположили, что и сокры­тие доходов руководителями предприятий и рядовыми работниками они воспринимают и оценивают неодинаково. Поэтому о началь­никах и неначальниках мы спрашивали отдельно. Но и началь­ники, как известно, бывают разные: одни делятся с подчинен­ными, другие думают только о себе. Мы предполагали, что к руководителям, которые делятся сокрытыми доходами со свои­ми подчиненными, люди относятся иначе, чем к тем, кто наби­вает лишь собственный карман, - и это предположение также нашло свое отражение в анкете. Нам важно было понять, на­сколько массовое сознание отличает индивидуальные отступления От закона, к которым, как правило, "удобно" применять нрав­ственные оценки, от правонарушений институциональных, кор­поративных, которые совершают, укрываясь за спиной началь­ства или даже под его прямым патронажем, - к ним прикладывать м°ральные мерки куда как сложнее. Наконец, мы пытались

[237]

выяснить и отношение к конкретным формам такого патрона­жа - например, к выплатам наличных денег (в том числе и в иностранной валюте) в обход платежной ведомости.

И еще одно предварительное замечание. Наша работа выхо­дит в свет уже после того, как Государственная дума приняла радикальные поправки к налоговому законодательству. Мы не знаем, как скажутся они на умонастроениях различных групп российского общества, - это станет ясно лишь после того, как новые законы начнут действовать и влиять на повседневный эко­номический опыт наших сограждан. Через год-полтора такой опрос неплохо было бы повторить: он даст возможность выяснить, как предпринимаемые властями меры, непосредственно затрагива­ющие интересы людей, отражаются в массовом сознании. В данном же случае речь пойдет о том, как относятся россияне к неуплате налогов сегодня и, следовательно, будут относится до тех пор, пока новые законы не вступят в силу, то есть до 2001 года.

То, что не прощают начальникам, готовы простить подчиненным

Начнем с ответов на вопрос о неуплате налогов начальством безотносительно к его взаимоотношениям с подчиненными.

Таблица 8

Как Вы относитесь к руководителям предприятий, которые

уклоняются от уплаты налогов?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

С одобрением

3

11

6

2

С пониманием

19

35

26

15

С осуждением

52

29

39

58

Мне это безразлично

18

18

25

17

Затрудняюсь ответить

8

7

4

[238]

Нетрудно заметить, что если в вопросе о теневых отноше­ниях внимание респондента направить не на его собственные гипотетические выгоды, а на правонарушения тех, кто извле­кает пользу из своего руководящего статуса, то вся картина существенно меняется. Заметно сокращается численность от­носящихся к теневой деятельности (а неуплата налогов - это сегодня едва ли не главное ее проявление) благосклонно или хотя бы терпимо - и среди населения в целом, и в рядах НЕ-предпринимателей, и, что самое, пожалуй, интересное, среди потенциальных предпринимателей. Более того, последние те­перь уже не выглядят самыми убежденными сторонниками теневой практики, уступая место предпринимателям реальным.

Такого рода сдвиги свидетельствуют, очевидно, о том, что некоторые ПРЕДпредприниматели хотели бы действовать в теневой сфере и пользоваться преимуществами, предоставля­емыми ею, но пока этого не произошло (или произошло не в той мере, как хотелось бы), они склонны скорее судить, чем оправдывать тех, кто оказался удачливее. Интерес против мо­рали, когда интерес свой; мораль против интереса, когда ин­терес чужой, - такова, надо полагать, особенность самоощу­щения, свойственного многим представителям современного российского общества, выделяющимся на общем фоне актив­ностью своих жизненных установок.

Правда, среди наших собеседников, принадлежащих к этой группе, не оказалось ни одного, кто реагировал бы на уклоня­ющихся от уплаты налогов хозяйственников как на "безобраз­ников" ("потому что это безнравственно"), подобно далекой от бизнеса Н.В. - научной сотруднице академического центра, семья которой вынуждена довольствоваться месячным дохо­дом в 800 рублей на человека. Моральный пафос у ПРЕД-предпринимателей приглушен, но и здесь его порой можно Уловить тоже. Например, начальник подразделения одного из оборонных заводов не без негодования говорит о банках, где Делают деньги из воздуха", и предприятиях, где "верхушка гребет все деньги себе, а рабочие сидят в нищете", что, впро-

[239]

чем, не мешает ему "исключительно положительно" относиться к уклоняющимся от налогов руководителям, работающим в "госбюджетной производственной сфере". Получается, одни и те же правонарушения могут избирательно подводиться под понятия справедливости и несправедливости - в данном слу­чае в зависимости от того, в каком секторе экономики человек работает.

Таким образом, и в группе ПРЕДпредпринимателей за мо­ральным осуждением просматриваются вполне определенные неудовлетворенные интересы. Их предельно точно выразил один из наших собеседников - молодой врач-анестезиолог Д., не ис­ключающий для себя возможности заняться бизнесом в облас­ти медицины. Свое отрицательное отношение к налогонепла-телыцикам он объясняет тем, что он - бюджетник и с этих налогов живет. Но, продолжает он, "если бы я работал в фирме, я бы наверняка рассуждал по-другому", а если бы занимался биз­несом, то "играл бы по действующим правилам, то есть вел двойную бухгалтерию и уходил от налогов". Можно предпо­ложить, что сдержанное или откровенно негативное отноше­ние к уклоняющимся от уплаты налогов руководителям харак­терно прежде всего для тех потенциальных предпринимателей, которые сегодня работают именно в бюджетной сфере; во вся­ком случае, некоторые интервью дают для таких предположе­ний определенные основания. Что касается ПРЕДпредприни­мателей, работающих в частных фирмах, то они обычно к руководителям-налогонеплателыцикам относятся с полным по­ниманием и сочувствием. Почему - понять нетрудно: ведь именно благодаря таким руководителям и их покровительству они мо­гут уже сейчас, ничем не рискуя, пользоваться всеми преиму­ществами нелегальной и полулегальной экономики.

Не исключено, что среди ПРЕДпредпринимателей, осуждаю­щих неуплату налогов хозяйственниками и - одновременно -настроенных на работу в теневой сфере, есть и такие, кто по­нимает: желание действовать в этой сфере не очень-то со­гласуется с ее осуждением. Возможно, именно они, пытаясь

[240]

уйти от этой несогласованности и затушевать ее, заняли пози­цию безразличия - ее предпочел в данной группе каждый чет­вертый, что заметно выше соответствующих показателей в других группах и в среднем по населению.

Что касается предпринимателей, то их более благосклонное, чем у других, отношение к хозяйственникам, уклоняющимся от налогов, на первый взгляд, перечеркивает те надежды, ко­торые мы пытались на них возложить. Но это - лишь на пер­вый взгляд. Да, в их среде наивысший процент людей, не про­сто сочувствующих руководителям-налогонеплателыцикам, но и поддерживающих их. И все же такие люди ("одобряющие") составляют очевидное меньшинство - один из девяти предста­вителей данной группы. Большинство же предпринимателей относится к сокрытию доходов хозяйственниками или позитивно-сдержанно ("с пониманием"), или осуждающе.

То, что среди них наивысший процент "понимающих", пред­ставляется нам чрезвычайно важным. Это значит, что многие из них могут поставить себя на место людей, вынужденных приспосабливаться к нынешним разорительным налоговым ставкам. Но это может свидетельствовать и о другом.

Если люди относятся к теневой практике "с пониманием" (а не "с одобрением"), то они демонстрируют тем самым от­нюдь не юридический нигилизм, не пренебрежение законода­тельными нормами как таковыми. Они как бы говорят: нару­шать нормы - это плохо, это - непорядок, но когда сами нормативные требования настолько завышены, что соблюдать их становится невозможно, то отступление от них в тень ста­новится вынужденной необходимостью. "Как я, так и мои то­варищи, мы считаем, что уклонение от налогов - это незакон­но, но это не самый большой грех, который может быть. Потому Что пока нет нормального налогового законодательства, которое позволяло бы открыто зарабатывать деньги, а не работать «по-черному», как это сейчас делается". Таково мнение молодого предпринимателя О.Д., занимающегося политической рекламой, и в этом с ним солидарны все его коллеги по бизнесу,

[241]

с которыми нам довелось беседовать. Неуплата налогов хозяй­ственными руководителями воспринимается ими как правона­рушение, но правонарушение неизбежное, спровоцированное существующими нормами, как правонарушение поневоле. И если такие представления действительно свойственны многим пред­принимателям, то у нас нет пока оснований отказываться от своих предположений и хоронить надежды на их восприимчи­вость к ценности законопослушания.

Материалы опроса можно трактовать в том смысле, что в сознании значительной части предпринимателей наметился конфликт между экономическими интересами и формирующимися правовыми ценностями, и во многих случаях он обнаружива­ет себя даже тогда, когда люди проецируют свои интересы на интересы других. Это не значит, что в условиях нынешней то­тально-теневой практики конфликт может быть решен в пользу правовых ценностей. Правомерно говорить лишь о том, что в "низовой" предпринимательской среде вызревает неприятие самой такой практики.

И, наконец, о тех предпринимателях, которые уклоняющихся от налогов хозяйственников осуждают (таких, напомним, все же немало - больше четверти). Их позиция может быть про­диктована разными причинами. Возможно, они полагают, что даже непомерные налоговые ставки не могут служить оправ­данием правонарушений. Но не исключено, однако, что мы сталкиваемся тут с ревнивым отношением представителей мелкого неорганизованного бизнеса к бизнесу организованному, тене­вые возможности которого выглядят в глазах бизнесменов-оди­ночек несопоставимо более значительными и который может казаться поэтому одним из главных генераторов нынешней теневой практики и одним из главных препятствий на пути к правово­му порядку.

Понять, какая мотивация здесь преобладает, нам помогут данные, фиксирующие отношение к неуплате налогов не хо­зяйственными руководителями, а рядовыми людьми. Эти данные"

[242]

позволят уточнить и представления об особенностях со­знания других интересующих нас групп российского общества.

Таблица 9

Как Вы относитесь к рядовым гражданам, которые уклоняются от

УПЛАТЫ НАЛОГОВ?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

С одобрением

5

11

8

4

С пониманием

37

59

46

34

С осуждением

34

13

23

38

Мне это безразлично

14

14

18

14

Затрудняюсь ответить

9

3

5

11

Первое, что бросается в глаза, - резкий рост и среди насе­ления в целом, и в каждой группе численности "понимающих" и существенное снижение численности "осуждающих". Почти повсеместно - исключение составляют только предпринима­тели - увеличилась доля "одобряющих", хотя и очень незна­чительно. Но в целом сдвиги в настроениях более чем впечат­ляющие.

Мы, разумеется, далеки от того, чтобы всех "одобряющих" и "понимающих" зачислять в ряды налогонеплателыциков, как не можем исключать и того, что в оценках многих из них со­держится и самооценка собственного теневого поведения. Но мы вправе утверждать вполне определенно: когда человек мо­жет соотнести подобное поведение с действиями таких же людей, как он сам, а не начальников, к которым сохраняется традици­онное для России предубежденно-подозрительное отношение, его нетерпимость притупляется и даже заменяется чувством солидарности. И так - во всех без исключения группах.

Вполне оправданным - и мы впервые можем это наглядно продемонстрировать - оказалось наше предположение о том,

[243]

что в сознании непредпринимательского большинства моральное осуждение теневого образа жизни вызывается ощущением его недосягаемости: как только появляется возможность соотнес­ти такой образ жизни с собственными частными интересами (или хотя бы с собственным материальным положением), мо­раль начинает свои позиции сдавать. Научный сотрудник Н.В. -та самая, что считает укрывающихся от уплаты налогов руко­водителей «безобразниками», — к рядовым налогонеплатель-щикам относится вполне благосклонно: "Если государство не способно обеспечить гражданам достойный уровень жизни, то нечего удивляться, что они его обманывают... У меня, напри­мер, есть личный парикмахер. Она меня стрижет дешевле, чем в парикмахерской, и, естественно, с тех денег, что я ей плачу, налогов не платит. И я ее не осуждаю, потому что это не от хорошей жизни". Правда, совокупный процент "одобряющих" и "понимающих" в группе НЕпредпринимателей остается все-таки заметно ниже, чем в каждой из двух других групп, а про­цент "осуждающих" - выше. Это значит, что определенный во­дораздел между большинством и меньшинством российского общества сохраняется и в данном случае, что свидетельствует об устойчивости выявленных нами тенденций.

И у ПРЕДпредпринимателей мы наблюдаем то же самое: рецидив морального отторжения, который обнаружился у многих из них по отношению к теневикам-начальникам, исчез, не ос­тавив и следа. Впрочем, и они, похоже, отдают себе отчет в том, что неуплата налогов - это правонарушение, и открыто приветствовать такое поведение не решаются. Поэтому, быть может, в их рядах так мало "одобряющих" и так много "пони­мающих". Однако ставить их, исходя из этого, в один ряд с предпринимателями и говорить применительно к ним о конф­ликте экономических интересов и правовых ценностей у нас по-прежнему нет оснований. Их интересы в теневой сфере не могли быть ущемлены, невыгоды и риски работы в теневом бизнесе они на собственном опыте не познали, а лишь позна­ли или хотят познать ее выгоды, а потому и неоткуда взяться

[244]

здесь ценностям, с этими интересами конфликтующим. Пока­зательно, кстати, что тональность высказываний о необходи­мости правового порядка у предпринимателей и ПРЕДпредп-ринимателей разная - личностно-эмоциональная у первых и отстраненно-рассудочная у вторых, что может служить важным свидетельством неодинаковой актуализации самого вопроса о переходе к такому порядку у тех и других.

О предпринимателях же мы можем позволить себе повто­рить то, что уже было сказано. Оценивая рядовых налогоне-плателыциков, они, скорее всего, имеют в виду прежде всего самих себя. Поэтому столь фантастически велика в их рядах совокупная доля "одобряющих" и "понимающих", доходящая до 70%; более высокой, чем в этом случае, оценки теневых отношений мы у них (в отличие от других групп) в дальней­шем уже не обнаружим. Если же речь идет об оценке собственного теневого поведения, то явное преобладание в составе предпри­нимателей "понимающих" над "одобряющими" мы вправе ком­ментировать так, как уже комментировали, отделяя их в этом отношении от всех остальных. Речь, повторим, идет о начав­шемся в их среде формировании правовых ценностей.

Полученная информация позволяет ответить и на вопрос, чем руководствуются те предприниматели, которые осуждают уклоняющихся от налогов руководителей. Судя по всему, здесь все же больше неприязни к теневому организованному бизне­су, чем убежденности, что даже в нынешних условиях теневое поведение может и должно быть вытеснено законопослушным. Предприниматель Ж.В. не скрывает, что она уклоняется от уплаты налогов. "Если я буду платить налоги, то я себе ботинок не кУплю". Но она не склонна ставить знак равенства между сво­им мелким бизнесом и крупными корпорациями: "Я понимаю, Газпром» налоги укрывает. Но ведь у них какой уровень до­ходности! А мне, по большому счету, что скрывать? Какие у меня прибыли? Я вообще считаю, что налоги нужно брать только с тех, у кого прибыль от тысячи долларов в месяц". Примерно в том же духе рассуждает известный нам предприниматель

[245]

в области политической рекламы О.Д.: "Когда небольшая фирма ведет двойную бухгалтерию, - это нормально в наших усло­виях. Но если это какая-то крупная структура, как «Газпром» - она монополист, цены может устанавливать, какие захочет и потому она пусть платит налоги. Там денег много, и они не разорятся. А малые предприятия разорились бы, их бы не было". Эти высказывания помогают лучше понять природу настроений в предпринимательских низах и интерпретировать полученные нами цифровые данные. Обратите внимание: в рядах предпри­нимателей в два с лишним раза меньше тех, кто осуждает ря­довых налогонеплателыциков, чем тех, кто осуждает неплатель­щиков-начальников. В этой связи мы вправе предположить, что в данной группе все-таки очень немного людей, способных и готовых уже в нынешней ситуации и при нынешних законах разрешить конфликт экономических интересов и правовых цен­ностей в пользу сознательного законопослушания. Впрочем, и относительно них у нас нет полной уверенности в том, что дело обстоит именно так: ведь под рядовыми налогонеплателыци-ками они вполне могут подразумевать не себя или себе подоб­ных, а своих соотечественников с высокими и сверхвысокими доходами. Применительно же ко всем другим предпринимате­лям можно говорить о своего рода упреждающем правосозна­нии без установки на реальное правовое поведение, о право­сознании людей, возникающем как реакция на неправовую среду, в которой им приходится действовать. Поэтому, кстати, новая шкала налогообложения может им прийтись по душе. Вопрос лишь в том, поверят ли они властям и решатся ли деклариро­вать доходы, существенно превышающие объявлявшиеся ими прежде.

О терпимости к корпоративному сокрытию доходов и популярности "черного нала"

Все, что говорилось до сих пор об отношении наших со­граждан к неуплате налогов, касалось неплательщиков

[246]

индивидуальных, будь то руководители предприятий или рядовые работники. Между тем в реальной жизни те и другие, как пра­вило, не изолированы друг от друга, а включены в корпоративные связи, при которых скрывающие доходы начальники могут теми или иными способами делиться с подчиненными. Выяснить отношение общества к такого рода корпоративно-патронажной теневой практике важно уже потому, что именно она получила широкое распространение в позднесоветскую эпоху, хотя, разумеется, и в иных, по сравнению с сегодняшними, формах.

Таблица 10

Как Вы относитесь к руководителям предприятий и фирм, которые уклоняются от уплаты налогов, чтобы упрочить материальное положение своих работников?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

С одобрением

13

15

16

12

С пониманием

31

37

38

29

С осуждением

31

24

23

33

Мне это безразлично

12

15

14

11

Затрудняюсь ответить

13

10

8

15

Изменения, если сравнивать приведенные данные с отно­шением к индивидуальным рядовым налогонеплателыцикам, просто поразительные. Начнем с того, что среди населения в Целом и в группах ПРЕДпредпринимателей и НЕпредприни-мателей в два-три раза увеличился процент "одобряющих", причем потенциальные бизнесмены впервые опередили по этому по­казателю бизнесменов состоявшихся. Интересно и то, что со­вокупная численность "одобряющих" и "понимающих" среди последних заметно уменьшилась, между тем как в двух дру-

[242]

гих группах и в общей массе опрошенных она или осталась неизменной или даже несколько возросла (у НЕпредпринима­телей). А вот с "осуждающими" все обстоит наоборот: в ря­дах предпринимателей их стало почти вдвое больше, среди ПРЕДпредпринимателей их численность не изменилась, а в целом по населению и в составе НЕпредпринимателей уменьшилась, хотя и незначительно. Что же скрывается за этими впечатляю­щими сдвигами в оценках?

Мы уже могли убедиться в том, что чисто моральный им­мунитет против теневых искушений у человека из непредпри­нимательского большинства ослабляется по мере того, как ис­кушения эти приближаются к нему самому, открывают перед ним перспективу удовлетворения его собственных интересов. К сказанному можно теперь добавить: сопротивляемость ста­новится еще слабее, когда речь заходит не об индивидуальных правонарушениях с сопутствующей им персональной ответствен­ностью, а о выгодной теневой деятельности под опекой и пат­ронажем руководителей, берущих всю полноту ответственно­сти на себя и освобождающих от нее подчиненных. "Вообще-то, если руководитель фирмы и налоги прячет, и рабочим допла­чивает, то это и ничего", - говорит работающий пенсионер В.А., которого мы уже неоднократно цитировали (надеемся, что его негодование против начальственной "нелегальщины" читате­лем еще не забыто). Наверное, такая практика в глазах мно­гих не выглядит даже противозаконной, а кажется обычной и нормальной - иначе трудно объяснить резкий рост численнос­ти одобряющих ее по сравнению с численностью тех, кто одобряет индивидуальное уклонение от налогов. Эта психология, сфор­мированная корпоративно-патронажными теневыми отношениями при брежневском "развитом социализме" и органично воспро­изводящаяся постсоветским недоразвитым капитализмом, не­сколько сближает, судя по нашим данным, нынешних потен­циальных предпринимателей и тех, кто предпринимательства чурается. Но - опять-таки не настолько, чтобы говорить о сти­рании различий.

[248]

Но почему же вновь утрачивают свое место теневых лиде­ров наши предприниматели? Видимо, как раз потому, что биз­нес у них индивидуальный, а не корпоративный (что, кстати, не могло не проявиться в ответах не только на этот, но и на большинство предыдущих вопросов). Возможно, и в данном случае сказывается не очень благосклонное отношение мел­ких бизнесменов-одиночек к организованному государственному и частному бизнесу с его унаследованными от советского вре­мени корпоративно-патронажными особенностями, позволяю­щими ему, как полагают представители мелкого бизнеса, бо­лее успешно адаптироваться к современной коррупционно-теневой реальности.

Правда, в высказываниях наших собеседников-предприни­мателей это предположение подтверждения не находит. Быть может, в том числе и потому, что они - не совсем одиночки, а владельцы и руководители небольших фирм: у них есть наем­ные работники (пусть всего два-три), которых надо стараться удержать, а потому приходится думать и о том, чтобы "упро­чивать их материальное положение". А вот в оценках тридца­тилетнего Е.М., который раньше торговал автомобильными приемниками, сегодня выступает в роли незарегистрированного таксиста, использующего свою машину, а в будущем хотел бы возить пассажиров на личном автобусе (как читатель, возмож­но, помнит, лицензия на перевозки им уже получена), наша версия вроде бы подтверждается. "Может быть, - говорит он, - где-то и есть такое, что руководители уклоняются от налогов в пользу своих сотрудников, но это единичные случаи. Платят деньги сотрудникам ведь не для того, чтобы человек упрочивал свое материальное положение, а для того, чтобы он вообще смог прожить. А «упрочивают» материальное положение только на­чальники". Такое представление об организованном бизнесе играет, наверное, не последнюю роль в жизненных установ­ках этого респондента: он, по его собственному признанию, Потому и ориентируется на индивидуальную деятельность, что Ни в каких корпорациях работать не хочет.

[249]

Но если подобные настроения действительно достаточно широко распространены в нашем "низовом" предпринимательстве то они должны проявиться и в их восприятии конкретных не­легальных форм оплаты труда работников, используемых се­годня многими руководителями. И прежде всего - "черного нала". Посмотрим же, как реагируют на него наши предприниматели и чем отличаются они в этом отношении от других групп.

Таблица 11

Существуют руководители, которые помимо зарплаты, отраженной в официальной платежной ведомости, расплачиваются с работниками наличными (с том числе и валютой). Как Вы к этому относитесь?

Варианты ответов

Населе­ние в целом

Предпри­ниматели

ПРЕДпред-прини-матели

НЕпредпри-ниматели

С одобрением

21

20

30

18

С пониманием

26

30

29

23

С осуждением

22

7

15

27

Мне это безразлично

16

27

16

16

Затрудняюсь ответить

15

16

10

16

Обратите внимание, что это, по сути, тот же самый вопрос, что и предыдущий, только в несколько иной, более конкрет­ной формулировке: ведь нелегально расплачиваться с работ­никами руководители могут только сокрытыми денежными доходами. И, тем не менее, ответы на эти вопросы существен­но разнятся.

Прежде всего отметим, что численность "одобряющих" во всех группах и в среднем по населению возросла еще больше. Возможно, сказалось тут то, что в вопросе не содержится пря­мого указания на правонарушение, в том числе и на неизбеж­ное при оплате "черным налом" уклонение от уплаты нало-

[250]

гов: ведь декларировать нигде не зафиксированные и не задо­кументированные доходы не приходит в голову ни тем, кто расплачивается неучтенными деньгами, ни тем, кто их полу­чает. Это значит, что данный способ финансовых расчетов в глазах многих стал выглядеть почти легальной обыденностью, -подобно тому, скажем, как воспринимается оплата без квитан­ции какой-либо бытовой услуги.

Именно поэтому, наверное, во всех группах и среди насе­ления в целом так мало тех, кто к "черному налу" относится негативно. Меньшего числа "осуждающих" мы не видели в ответах ни на один вопрос, прямо или косвенно касающийся сокрытия доходов.

Можно сказать, что мы имеем дело с массовым воспроиз­водством психологии агентов социалистического черного рынка, но - с одной существенной разницей. При "развитом социа­лизме" на этом рынке можно было купить и продать почти все, но труд по месту работы нельзя было продать иначе, чем за официальную зарплату, фонды которой советская власть пла­нировала и держала под контролем. Финансовыми ресурсами, не учтенными государством, руководители предприятий тогда не располагали. В те времена хозяйственники в основном "распла­чивались" со своими работниками ресурсами вещественными -не учтенной (и не могущей быть полностью учтенной) госу­дарством принадлежащей ему собственности было более чем Достаточно, чтобы удовлетворять аппетиты бесчисленной ар­мии рядовых и нерядовых "несунов", дабы удержать их от превращения в "летунов".

Сегодня прежние ограничители устранены, а новые препят-Ствия хозяйственники научились безнаказанно обходить. У Руководителей появились теневые финансовые средства, в том Исле и валютные, в результате чего черный рынок не только е исчез, но расширился и усовершенствовался, произошло вытеснение его архаичного натурального сегмента современным денежным. В этом - своеобразие нынешних теневых от-

[251]

ношений на предприятиях и в учреждениях по сравнению с социалистическими, хотя и отрицать преемственную связь между "новым" и "старым" было бы нелепо. В том числе и потому что речь, как и прежде, идет об отношениях корпоративно-пат­ронажных, о нелегальной или полулегальной торговле между собственниками рабочей силы и обладателями руководящих статусов, которые получили возможность оплачивать эту ра­бочую силу из контролируемых ими теневых финансовых ис­точников.

Короче говоря, вместо канувшего в прошлое черного рынка дефицита и рядом с унаследованным от советских времен черным рынком услуг (медицинских, бытовых, чиновничьих и прочих) возник черный рынок труда, на котором значительная, если не преобладающая, часть заработка выплачивается неофици­ально, что автоматически выводит его из-под налогообложе­ния. Надо ли удивляться, что так много наших сограждан от­носятся к "черному налу" не только "с пониманием", но и "с одобрением"?

Нетрудно заметить, что установка на "черный нал" наибо­лее широкое распространение получила среди людей, принад­лежащих, как правило, к постсоветскому поколению и назван­ных нами ПРЕДпредпринимателями: совокупная доля "одобряющих" и "понимающих" составляет в их среде почти 60%. При этом доля "одобряющих" достигает здесь почти трети, что в полтора с лишним раза больше, чем среди непредприни­мательского большинства и почти в полтора раза больше, чем в среднем по населению. И такие настроения не покажутся стран­ными, если вспомнить все, что мы уже знаем о представите­лях данной группы.

Будучи убежденными в том, что сколотить необходимый для открытия собственного дела стартовый капитал можно только в теневой сфере, они прекрасно понимают и то, что сама эта сфера открывает свои возможности для наемных работников,

[252]

каковыми они являются, только благодаря хождению "черного нала". Без него, по мнению многих из них, не только деньги пля занятия бизнесом накопить невозможно, но и просто сносно существовать. "Лично у меня оклад составляет 417 рублей, -говорит хорошо уже знакомый нам работающий студент В., реально зарабатывающий, напомним, тысячу долларов в ме­сяц. - Хотел бы я посмотреть, как вы проживете на такие средства. А то, что расплачиваются валютой, в этом я вообще не вижу криминала, потому что в наше нестабильное время все круп­ные фирмы равняют зарплаты на курс доллара".

Эта информация, помимо прочего, интересна и тем, что снова подводит нас к вопросу об эффективности нового налогового законодательства. Мы не хотели бы заранее ставить ее под сомнение, но если заработок человека в 60 с лишним раз пре­вышает его официальный доход, и он эту разницу скрывал, то осмелится ли он тайное сделать явным, не побоится ли, что прошлые грехи ему припомнят? И другой вопрос, быть может, еще более важный: решатся ли руководители его предприятия легализовать все деньги, идущие на зарплату сотрудникам, даже если при новой (регрессивной) шкале налогообложения зарп­латы увидят в этом свою выгоду? Это, повторим, вопросы о доверии власти, и от ответов на них мы бы пока воздержа­лись. Но то, что они приобретают сегодня, наряду с психоло­гическим и политическим, еще и экономическое измерение, сомнений не вызывает.

Приведенные нами цифры и высказывания наводят на мысль, что в стране наметилось не просто поколенческое, но и мен­тальное размежевание между большинством и меньшинством населения, в основе которого - разнодоступность теневых от­ношений и, соответственно, разное восприятие их, а точнее - их самой распространенной постсоветской формы, именуемой в обиходе "черным налом". Конечно, границы между двумя этими сегментами общества не жесткие и закрытые, а подвижные и

[253]

открытые, но сама тенденция слишком очевидна, чтобы ее иг­норировать. Мы имеем в виду не столько размежевание меж­ду предпринимателями и наемными работниками, сколько раз­межевание между разными группами самих наемных работников. Одни - НЕпредприниматели - от теневой сферы в массе сво­ей отстранены и воспользоваться ее преимуществами не рас­считывают. Другие - ПРЕДпредприниматели - в нее уже по­гружены или надеются погрузиться, до поры до времени ничем не рискуя, оставляя всю связанную с этим ответственность привилегией своих хозяев-бизнесменов. Поэтому, очевидно, представители именно этой группы демонстрируют самую боль­шую любовь и к "черному налу", и к руководителям, скрыва­ющим доходы, дабы упрочить материальное положение работ­ников.

Осталось выяснить, по какую сторону от линии размежева­ния находится российское "низовое" предпринимательство. Может показаться, что оно примыкает к непредпринимательскому большинству - по крайней мере по доле людей, которые к нелегальному хождению рублей и долларов относятся "с одоб­рением". Не будем, однако, торопиться с выводами. Во-пер­вых, именно этот вопрос вызвал, похоже, у предпринимателей наибольшие затруднения: свыше 40% их представителей под тем или иным предлогом от прямого ответа на него предпоч­ли уклониться. Во-вторых, они меньше, чем кто бы то ни было, склонны "черный нал" осуждать, что довольно резко контрас­тирует с их ответами на предыдущий вопрос - об отношении к руководителям, уклоняющимся от уплаты налогов ради бла­га руководимых (хотя по смыслу, повторим, речь идет об од­ном и том же).

Возможно, дело тут в том, что наши "низовые" бизнесме­ны, оценивая хождение "черного нала", испытывали двойственные чувства. С одной стороны, упоминание о черной наличности, как можно предположить, вызывает у них живые ассоциации

[254]

с их собственной деятельностью, что и проявилось в неже­лании и неготовности осуждать ее. С другой - речь в нашем вопросе идет все-таки не об индивидуальной, а о корпора­тивно-патронажной теневой практике, в которую они не вклю­чены и к которой многие из них относятся не без предубежде­ния. Поэтому-то, быть может, так велик в их рядах процент людей, либо затруднившихся ответить на этот вопрос, либо проявивших безразличие к самому явлению. Не исключено, впрочем, что кто-то таким образом хотел скрыть свою при­частность к нему.

И, тем не менее, каждый пятый в этой группе признал, что такую форму нелегальных финансовых расчетов одобряет. Это значит, что в сознании каждого пятого предпринимателя кон­фликт экономических интересов и правовых ценностей, о ко­тором мы говорили, никак себя не обнаруживает, - по той, очевидно, причине, что интересы удовлетворяются в условиях вполне комфортных, без особых неудобств. По отношению же ко всем остальным представителям данной группы наше пред­положение о правовых ценностях, прорастающих из интере­сов, ущемленных в теневой сфере, остается в силе. Оно наве­яно всей совокупностью приведенных выше цифровых выкладок и высказываний наших респондентов, хотя, разумеется, мы отдаем себе полный отчет в том, что это всего лишь гипотеза.

Смягчать или ужесточать законы? (грань между коррупцией и теневым бизнесом в массовом сознании)

В начале главы мы приводили данные о том, как восприни­мают проблему борьбы с коррупцией и теневой экономикой пред­ставители интересующих нас общественных групп, насколько важной ее считают. Мы отметили также парадоксальное не­радение жизненного опыта и жизненных установок российских

[255]

предпринимателей: с коррумпированными чиновниками они непосредственно сталкиваются чаще других, а важность про­блемы борьбы с коррупцией и теневой экономикой оценивают ниже других. Теперь, выяснив отношение разных групп к те­невой деятельности, мы можем сказать, что парадокс этот оказался не единственным.

Дело в том, что данные, фиксирующие отношение к про­блеме борьбы с экономическими правонарушениями, отнюдь не всегда согласуются с информацией о распространенности теневых установок в той или иной группе. Соответствие бо­лее или менее отчетливо просматривается у НЕпредпринима-телей, а вот среди потенциальных бизнесменов его, при всем желании, обнаружить нельзя: с одной стороны, они больше всего подвержены теневым искушениям, а с другой - проблема борьбы с нелегальной экономической деятельностью кажется им даже более важной, чем предпринимателям, у которых податливость на такие искушения начинает вроде бы ослабевать. Кажется, тут что-то не так: нельзя стремиться к какой-то цели и одно­временно желать препятствий на своем пути.

Понять природу этих несоответствий нам могут помочь данные, фиксирующие представления респондентов о наиболее эффек­тивных методах наступления на коррупцию и теневой бизнес. Дело в том, что для кого-то оно может ассоциироваться с ло­бовой административно-полицейской атакой, а для кого-то - с устранением причин явления (прежде всего экономических), причем само такое устранение может казаться особой и само­стоятельной задачей, перед которой полицейские меры выгля­дят второстепенными или даже третьестепенными.

[256]

Таблица 12

КАК, по Вашему мнению, легче справиться с теневым бизнесом,

КОРРУПЦИЕЙ, ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

Обеспечить

неотвратимость

наказания в

соответствии с

существующими

законами

37

29

37

38

Ввести чрезвычайные

законы и доверить их

исполнение политику-

диктатору

23

15

20

24

Смягчить законы,

чтобы создать

 

благоприятные

условия для развития

легального

предпринимательства

21

40

31

16

Другое

2

7

1

2

Затрудняюсь ответить

18

10

11

19

Дело, кажется, начинает проясняться. Для представителей российского "низового" бизнеса коррупция, с которой они стал­киваются чаще других, и теневые отношения, в которые они непосредственно вовлечены, - это их личные проблемы, неотъем­лемая составляющая их образа жизни. Поэтому среди них наи­высший процент тех, кто видит корень зла не в нарушении законов, а в самих законах (прежде всего налоговых). В полном соответствии с нашей гипотезой о формировании в сознании предпринимателей правовых ценностей многие из них как

[257]

бы говорят: расширьте пространство легальной свободы, сде­лайте юридические нормы более либеральными, устраните жесткие правила, загоняющие нас в теневую сферу, и мы из нее выйдем, потому что чувствуем себя здесь неуютно.

Однако даже в предпринимательской среде "либерализато-ры" не составляют большинства. Среди бизнесменов немало и тех, кто видит выход в ужесточении контроля за соблюдени­ем действующих законов. Есть среди них даже сторонники чрезвычайщины и диктатуры. В том и другом случае мы, воз­можно, имеем дело с людьми, для которых вопрос о нелегаль­ной экономической деятельности и о борьбе с ней - это воп­рос, относящийся не столько к теневому бизнесу (то есть к ним самим), сколько к коррумпированным чиновникам. "Здесь нужно разделить, - говорит молодой предприниматель Г., один из совладельцев финансового холдинга. - Теневой бизнес - это одно, а криминал и коррупция - это уже совсем другое. Одно дело, когда человек не платит налоги, то есть, по сути дела, не дает государству себя ограбить, и совсем другое, если на­рушается уголовный кодекс". Предприниматели, напомним еще раз, намного чаще, чем кто бы то ни было, непосредственно сталкиваются с коррупционерами, и, видимо, собственный опыт заставляет их с пессимизмом относиться к предположению, что со злоупотреблениями государственных служащих можно спра­виться, не прибегая к жестким репрессивным мерам.

Таким образом, первый из выявленных нами парадоксов можно объяснить тем, что не все представители российского "низо­вого" бизнеса одинаково воспринимают саму проблему борь­бы с экономическими правонарушениями. Одни, как можно предположить, выдвигают на первый план изменение законо­дательных правил игры, которое может казаться не имеющим к такой борьбе никакого отношения, выглядеть совсем другой проблемой. Иных же больше волнует обуздание чиновничества, принуждение его к соблюдению хотя бы тех законов, которые уже существуют. Тем же, кто такой возможности сегодня не видит, остается уповать разве что на диктатуру, - сравнитель-

[258]

небольшая часть предпринимателей все же готова ее при­ветствовать.

Это многообразие настроений в российской предпринима­тельской среде, соответствующее возрастающей конфликтно­сти интересов бизнесмена и чиновника, отчетливо просматри­вается и в высказываниях уже знакомых нам предпринимателей. "Чиновников надо стращать, - убежден предприниматель в области политической рекламы О.Д. - Чиновник должен бо­яться и осознавать, что сегодня он на этой должности нахо­дится, а завтра может быть с позором с нее выгнан. Уголовная ответственность чиновника должна быть выше". Есть среди наших собеседников и сторонники диктаторских методов. "Я считаю, что нужен президент-диктатор, который бы жестко следил за исполнением законов, - говорит предпринимательница М.Е. -Подавлять теневую экономику, особенно взятки, нужно толь­ко одним способом: сажать".

Но подобные высказывания - обращаем на это особое вни­мание - вовсе не означают, что сторонники карательных мер против чиновников не озабочены качеством тех законов, кото­рые постоянно норовят обойти и обходят не только государ­ственные служащие, но и сами предприниматели. В том-то все и дело, что идея жесткого контроля за поведением чиновника неотделима в сознании бизнесменов от идеи либерализации имеющих отношение к бизнесу юридических норм. Та же М.Е., мечтающая о законоблюстителе-диктаторе, убеждена и в том, что "нужно создавать условия для легального бизнеса", что сами законы должны быть направлены на создание благоприятных условий для легальной экономики". Это значит, что "либера-лизаторов" среди российских предпринимателей скорее всего гораздо больше, чем это следует из приведенных нами цифр, а сами цифры свидетельствуют не столько о количественном с°отношении приверженцев экономических и полицейско-репрессивных методов борьбы с коррупцией и теневой экономики, сколько о том, какие методы выглядят в глазах респондентов приоритетными, и в каких пропорциях представления

[259]

об этих приоритетах распределяются сегодня в российской "низовой" предпринимательской среде.

Остается, однако, неясность насчет того, как реакция пред­принимателей на произвол коррумпированного чиновника, ущемляющего их интересы, сочетается у них с пониманием интересов самого чиновничества и того экономического поло­жения, в которое оно поставлено в современной России. Этот сюжет тоже закладывался нами в программу исследования, и кое-какую социологическую информацию по данному вопро­су нам удалось получить.

Имея в виду опыт развитых стран, мы спросили респондентов, снизится ли, по их мнению, уровень коррупции в России, если увеличить зарплату чиновникам. Почти половина предприни­мателей (46%) ответила отрицательно, 28% полагают, что уве­личение зарплаты могло бы помочь, но лишь в небольшой степени, и лишь 14% верят, что результат может быть значительным. При этом предприниматели относятся к чиновникам лояльнее других, демонстрируют повышенную готовность войти в их положение и считаться с их интересами. Если в сравнении с ПРЕДпредпринимателями это почти не заметно, то при сопо­ставлении с НЕпредпринимателями (соответствующие показатели здесь 54, 21 и 12%) различия достаточно выразительные. Од­нако и в среде "низовых" бизнесменов недоверие к государ­ственным служащим распространено, как видим, очень широ­ко. Возможно, это связано с тем, что в нашем вопросе не было оговорено дополнительное условие, при соблюдении которого повышение окладов выглядело бы в глазах бизнесменов более мотивированным и которое сформулировала - мы ее уже ци­тировали - предприниматель Ж.В.: "Да, нужно платить (чи­новнику. - Авт.) хорошую зарплату, даже очень хорошую, но и карать намного строже, чем рядового воришку". А пока это не гарантировано, вера в то, что чиновников можно "перевос­питать", повысив должностные оклады, не очень крепка. Не беремся судить, насколько это недоверие и это неверие

[260]

янны. Будем исходить из того, что предприниматели отвеча­ли на наш вопрос со знанием дела.

Но если так, то почему в непредпринимательском большинстве, которое сталкивается с коррупционерами несопоставимо реже, предубеждение против чиновников еще сильнее? Почему про­цент уповающих на принудительные меры здесь выше, чем у предпринимателей, а процент "либерализаторов" намного (в два с половиной раза) ниже? Да именно потому, быть может, что собственный теневой опыт НЕпредпринимателей ограничен. Видимо, для них коррупция и теневой бизнес - это не разные, а одно и то же единое явление, к которому они не причастны и своего интереса в нем не имеют, а потому и вникать в суть дела не очень расположены. Пониманию обстоятельств и мо­тивов, не спешащему с осуждением, они предпочитают осуж­дение без понимания.

Полученные данные показывают, что отвлеченные мораль­ные реакции на коррупцию и теневые отношения есть одно из проявлений репрессивного сознания, склонного воспринимать экономический порядок как порядок административно-поли­цейский1 . Не надо, думаем, доказывать, что природа такой

1 Известно, что доправовое (морально-репрессивное) сознание имеет своим истоком не городской, а сельский жизненный уклад. Однако применительно к современной России эта истина подтверждается лишь частично. Мы стал­киваемся здесь с чрезвычайно интересным, разрушающим культурологические стереотипы явлением. С одной стороны, репрессивные установки распрост­ранены в современной российской деревне шире, чем в городе: скажем, сто­ронники диктаторских методов среди наших сельских респондентов состав­ляют 27%, а среди жителей городов - 21%. В свою очередь, "либерализаторов" в Деревне совсем немного - всего 14%, между тем как в городах их доля в полтора с лишним раза больше. Однако - с другой стороны - моральная ставляющая этого типа сознания в постсоветской деревне, вопреки всем ретическим и литературно-публицистическим почвенническим канонам, появляется слабее, чем в городе. Так, за криминального кандидата на тех или иных уровнях готовы проголосовать 43% сельских жителей, а не гото­вы – 41 %, между тем как среди горожан соответствующие показатели со ставляют 36 и 48%. Примерно такие же пропорции обнаруживаются и в от­ветах на вопрос о готовности лично соучаствовать в деятельности теневи­ков на рабочем месте. Понятно, что эти и другие цифровые данные нужда­ются в детальном анализе, который, в свою очередь, требует проведения дополнительных эмпирических исследований. Однако уже сейчас у нас есть основания предположить, что в повышенной предрасположенности сельс­ких жителей к теневому патернализму руководителей и собственной тене­вой деятельности проявляется позитивная реакция на ту теневую коопера­цию - прошлую и нынешнюю - между коллективными и личными крестьянскими хозяйствами, о которой говорилось в первой главе книги. Но если так, то и за коммунистов деревня голосует охотнее, чем город, не потому, что при­вержена идеологии и морали советской эпохи, а потому, что возможности теневой кооперации, имевшие место в брежневскую эпоху, кажутся деревенским жителям более благоприятными, чем нынешние. Не исключено, что и сель­ская повышенная репрессивность имеет своим истоком это недовольство сужением теневых возможностей старого типа при недостаточной компен­сации возможностями новыми. Нельзя исключать и того, что репрессивные установки сельских жителей объясняются недовольством переменами, про­исшедшими в городе и негативно повлиявшими на деревенский жизненный уклад. Однако все это, повторим, всего лишь предположения, требующие проверки.

[261]

репрессивной ментальности принципиально иная по сравне­нию с той, которую мы наблюдали среди предпринимателей Вряд ли есть смысл распространяться и о том, что историчес­кие корни такой ментальности уходят в советскую и более дав­нюю отечественную традицию. Но это и не просто "пережитки прошлого". Похоже, мы сталкиваемся с установками, в которых причудливо переплетаются упования на традиционный для России репрессивный порядок и соответствующую ему верховную власть с надеждами на то, что такой порядок и такая власть способны не только обуздать коррумпированных чиновников, теневиков-бизнесменов и рэкетиров, но и обеспечить в России уровень жизни, соизмеримый с тем, что имеет место в западных странах.

Конечно, для описания и понимания этого социально-пси­хологического феномена нужны специальные исследования.

[262]

Мы же вынуждены ограничиться предположением о его воз­никновении и его связи с происшедшими в России за после­дние годы изменениями и их последствиями - как негативны­ми (падение уровня жизни и ее неупорядоченность), так и позитивными (открытость страны миру и разблокирование ин­формационных потоков). Эти новые проявления морально-реп­рессивного типа сознания хорошо иллюстрируются высказы­ваниями одного из главных героев нашего повествования -работающего пенсионера В.А. "Надо проводить политику Ан­дропова, - говорит он. - Людей заставить работать, чтобы они не болтались, не рэкетом занимались на базаре, а работали... Надо платить зарплату по труду". Пока это все - в границах советского опыта (точнее - идеализированных представлений о его нереализованных возможностях) и советской лексики. Но тут же выясняется, что в сознании респондента есть и другая, совсем не советская точка отсчета: "Любой американец за день получает столько, сколько я за месяц". И вот это-то и есть са­мое интересное: надежда на то, что при карательной экономи­ческой "политике Андропова" доходы среднего россиянина могут приблизиться к доходам среднего американца, которого одно упоминание о "политике Андропова", имей он о ней хоть ка­кое-то представление, повергло бы в оцепенение.

При таком способе мышления даже и не возникают вопро­сы о том, как порядок должен сочетаться со свободой и в ка­кой мере репрессивные действия властей и законы, ограничи­вающие права граждан, должны соотноситься с объемом этих пРав, достаточным, чтобы обеспечить хозяйственную эффек­тивность. С сожалением приходится констатировать: люди, чьи представления не обременены подобными вопросами, состав­ляют сегодня, судя по нашим данным, большинство населе-Ния. Никаких иллюзий на сей счет быть не должно.

Однако и отчаянию предаваться не следует. Формирование нового общественного большинства всегда начинает-

[263]

ся с меньшинства. И такое меньшинство, пусть медленно и трудно, но складывается. О "низовом" предпринимательстве мы уже говорили. Но это все же пока очень тонкий и маловлиятель­ный слой российского общества. Поэтому так важно понять что происходит в сознании гораздо более представительной группы - ПРЕДпредпринимателей. Как мы помним, эта груп­па чрезвычайно перспективна, поскольку составляют ее в ос­новном люди молодые и достаточно образованные.

Конечно, инерция репрессивного мышления сказывается и на их представлениях о способах борьбы с теневыми явления­ми. И все же отвлеченные моральные оценки им вроде бы чужды, они готовы их отбросить и погрузиться, появись такая возмож­ность, в теневую среду, а многие уже давно погрузились и чув­ствуют в ней себя более чем комфортно. Но, как мы видели, забыть об отвлеченно-моральных критериях они готовы лишь тогда, когда дело касается перспективы их собственной тене­вой деятельности или косвенного соучастия в деятельности других - с пользой для себя. В тех же случаях, когда речь идет только об этих других, устоять перед соблазнами отвлеченно­го морализаторства значительная часть наших кандидатов в биз­несмены не в состоянии.

Основываясь на взятых нами интервью, мы, напомним, пред­положили, что морально-репрессивные ориентации свойственны прежде всего тем представителям данной группы, которые ра­ботают в бюджетной сфере. Эта версия требует, разумеется, проверки в ходе дальнейших исследований. Но если она не лишена оснований, то тут-то, возможно, и надо искать объяснение второму из выявленных нами парадоксов. Речь идет о тех потенциаль­ных предпринимателях, которые, как правило, глубоко в тене­вую среду еще не погрузились - многие из них об этом только мечтают. И поскольку административное наступление на те­невую экономику, не говоря уже о коррупции, их лично затрО" нуть не может, они склонны его поддерживать. В таком

[264]

чае понятно, почему ПРЕДпредприниматели выше, чем пред­приниматели, оценивают важность проблемы борьбы с корруп­цией и теневой экономикой, сближаясь в данном отношении с непредпринимательским большинством.

И все же это не больше, чем предположение, относительно оправданности которого у нас самих остаются сомнения. Хотя бы потому, что среди наших собеседников, принадлежащих к ПРЕДпредпринимателям, не обнаружилось таких, кто не по­нимал бы, что исключительно полицейскими методами проблема не решается, что свобода в экономике и охраняющие ее зако­ны - более надежный способ обеспечения порядка, чем реп­рессии. Так что речь, наверное, как и в случае с предприни­мателями, надо вести не о соотношении "чистых" сторонников либерализации и "чистых" приверженцев законодательных и полицейских ужесточений, а о численности людей, которые те или иные методы считают сегодня приоритетными, что вовсе не исключает того, что неприоритетные тоже признаются важными и необходимыми. И только в этом смысле мы решились бы утверждать, что репрессивные настроения среди потенциаль­ных предпринимателей выражены отчетливее, чем среди пред­принимателей состоявшихся.

Не оставим без внимания и то, что почти каждый третий в рядах ПРЕДпредпринимателей (это в полтора раза больше, чем в среднем по населению и в два раза больше, чем в группе НЕпредпринимателей) является "либерализатором". Возможно, это как раз те люди, которые, в отличие от остальных, уже успели воплотить свою мечту о теневой деятельности в реальность и примерить себя к будущей роли самостоятельных бизнесме­нов. Если так, то отважимся на парадоксальный вывод: чтобы избавиться от морализаторства и сопутствующего ему репрессивного синдрома и перейти от экономических инстинктов к экономическому мышлению, надо самому испытать выгоды и убытки работы в теневой среде. Вывод, разумеется, гипотети-

[265]

ческий, но мысль, которая к нему подводит, очевидна: спра­виться с коррупцией и теневым бизнесом тем легче, чем боль­ше люди, вовлеченные в нелегальную экономическую деятель­ность, понимают, что это рано или поздно обернется невыгодой для них самих.

Народная любовь к чекистам

Репрессивное сознание, доминирующее сегодня в России, всегда и неизбежно попадает в ловушку, из которой непросто выбраться. С одной стороны, коррупция и все, что с ней так или иначе связано, - это болезнь государственной власти и ее институтов. Но вместе с тем репрессивное сознание уповает именно на власть. Поэтому оно должно, в конечном счете, де­лать ставку или на диктатуру вождя, умеряющего аппетиты чиновников и теневиков, или на какую-то властную структу­ру, которая кажется наименее коррумпированной и наиболее подходящей для ведения антикоррупционной войны. Да, но ведь и эта структура должна направляться и управляться чьей-то могучей и решительной рукой!

Мы могли уже убедиться в том, что в постсоветской Рос­сии, успевшей почувствовать вкус свободы, идея диктатуры не слишком популярна. Теперь попробуем выяснить, какие из су­ществующих в стране властных структур выглядят в глазах людей наиболее подходящими для решения интересующей нас про­блемы. Нам предстоит увидеть, где именно люди ищут силы, способные противостоять коррупции и теневой экономике, - в институтах власти или в обществе, в его интеллектуальных, нравственных и других ресурсах.

[266]

Таблица 13

К4К ВЫ ДУМАЕТЕ, НА КАКИЕ СИЛЫ ДОЛЖНЫ, В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ, ОПИРАТЬСЯ ПОЛИТИКИ, ПРИДЯ К ВЛАСТИ, ЧТОБЫ СПРАВИТЬСЯ С ТЕНЕВЫМ БИЗНЕСОМ, КОРРУПЦИЕЙ, ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ?

(респондент мог выбрать не более трех ответов)

Варианты ответов

Населе­ние в целом

Предпри­ниматели

ПРЕДпред-прини-матели

НЕпредпри ниматели

На органы безопасности и другие спецслужбы

38

33

37

38

На милицию

30

10

27

31

На простых тружеников

25

24

22

26

На армию

21

12

20

22

На предпринимателей

9

29

14

7

На интеллектуальную элиту

8

6

7

8

На священно­служителей

4

3

4

5

Затрудняюсь ответить

24

31

20

24

Итак, современные россияне чаще всего склоняются к тому, чтобы миссию борьбы с коррупционерами и теневиками воз­ложить на силовые структуры, среди которых преимущество отдается спецслужбам. Что касается последних, то тут все бо­лее или менее понятно. Мы уже отмечали, что в анкете у нас был и вопрос о том, какие учреждения и ведомства выглядят в глазах респондентов наиболее коррумпированными. Работ­ники спецслужб и органов безопасности называются среди Таковых крайне редко, а потому и надежды, связанные с эти-и стРуктурами, выглядят естественными.

[267]

Люди, разделяющие такие надежды, довольно часто встре­чаются и среди наших собеседников, причем во всех трех ин­тересующих нас группах. Предприниматель Е. (та самая, ко­торая выступает за диктатуру) считает, что спецслужбы могли бы успешнее, чем кто бы то ни было, бороться с коррупцией "в силу своих полномочий". Учитель средней школы А.А., по­думывающий о торговом бизнесе (он тоже нам хорошо извес­тен), надеется на ФСБ, потому что там "больше профессиона­лов, там отбор, а в милицию берут всех подряд". А еще потому, что "и по моральным качествам они выше, чем сотрудники милиции". В том же духе, хотя и не столь уверенно, высказы­вается и филолог А.В., о занятиях бизнесом не помышляющая: "Рассчитывать сейчас можно только на ФСБ. Может быть, там кто-нибудь еще остался. Хотя не знаю, сколько там осталось профессионалов и убежденных людей".

Мы не говорим сейчас о том, насколько сложившийся в мас­совом сознании образ честного, высокопрофессионального и ответственного чекиста соответствует реальности, как не со­бираемся и развенчивать его (для этого у нас недостаточно информации). Мы говорим лишь о том, что такой образ суще­ствует.

А вот упования на милицию выглядят довольно странно; ведь именно она, согласно нашим данным, воспринимается - и на­селением в целом, и каждой из групп - как самая коррумпи­рованная структура. Определенную последовательность в данном отношении демонстрируют разве что предприниматели; наверное, они, как никто, ощущают пристальный (и не всегда бескорыс­тный) интерес к себе со стороны милицейских работников. Надо полагать, что у представителей других групп контакты с ми­лиционерами не столь интенсивны, а потому и доверие к ним не подорвано в той степени, как в предпринимательской сре­де. Ничего более определенного и конкретного на сей счет мЫ сказать не можем, ибо среди наших многочисленных собесед-

[268]

никое не нашлось ни одного, кто назвал бы милицию (в ее нынешнем виде) в числе структур, способных стать опорой в борьбе с коррупцией и теневой экономикой.

Не очень понятно и то, почему так много людей возлагают надежды на армию. Правда, работники военного ведомства в числе самых коррумпированных называются нашими респон­дентами еще реже, чем работники спецслужб. Но вооружен­ные силы, как известно, не предназначены для того, чтобы вести наступление на коррупционеров и теневиков. Среди людей, с которыми мы общались, обнаружился только один (точнее -одна), кто попытался антикоррупционную роль армии обосно­вать. Она полагает, что обуздание экономических правонару­шений невозможно сегодня без введения в стране чрезвычай­ного положения. "Какие силы можно найти в обществе для борьбы с коррупцией? Я, честно говоря, пока не вижу таких сил. Есть только прогрессивная часть армии. Наверное, поэтому и необ­ходимо чрезвычайное положение" (М.В., преподаватель вузовской кафедры романо-германских языков). Есть ли другие объясне­ния такой позиции и мыслимы ли они, судить не беремся. Воз­можно, мы сталкиваемся тут с инерцией восприятия армии как символа не только обороноспособности страны, но и гражданского порядка, которое культивировалось в советскую эпоху. Одна­ко и в данном случае наши предприниматели, имеющие дело не с телевизионными образами коррупционеров, а с корруп­ционерами реальными, выбиваются из общего ряда; процент тех, кто рассчитывает бороться со взятками и поборами с по­мощью танков и самолетов, в их рядах почти в два раза ниже, чем в других группах и в среднем по населению.

Но, как бы то ни было, ясно одно: репрессивная тенденция в массовом сознании сегодня доминирует. Наши сограждане явно склоняются к мысли, что коррупция и теневой бизнес могут быть подавлены только силой - полицейской или даже военной. В самом же обществе они не видят ни влиятельных групп

[269]

экономических интересов, ни интеллектуальных и нравствен­ных ресурсов, на которые власть могла бы опереться и кото­рые, в свою очередь, подталкивали бы ее к серьезным анти­коррупционным действиям. Люди, как правило, не связывают свои надежды со служителями разума (интеллектуалами) и совести (священниками) - то ли потому, что не верят в отзывчивость общества на голоса разума и совести, то ли потому, что не доверяют выступающим в наши дни от их имени. Наши дан­ные лишний раз подтверждают, что сегодня в стране нет об­щепризнанных нравственных авторитетов, чье слово вызыва­ло бы резонанс в обществе и заставляло бы власти корректировать свою политику. Поэтому, быть может, и запрос на них столь невелик: судя по взятым нами интервью, даже те немногие, кто говорит о важной миссии интеллектуалов в решении ин­тересующих нас проблем, имеют в виду их роль исключитель­но как специалистов, разработчиков законов и проектировщи­ков программ, а не как лидеров общественного мнения, творцов и проводников культурных смыслов и общезначимых ценнос­тей. Что же до влиятельных групп экономических интересов, то даже предприниматели не очень-то уверены в том, что их формирующийся класс мог бы стать субъектом борьбы с эко­номическими злоупотреблениями и ее социальной опорой.

Но если таких субъектов - влиятельных и заинтересован­ных в декриминализации государства и бизнеса - наши сограж­дане в обществе не обнаруживают, то, быть может, они возла­гают свои надежды на нерасчлененное "низовое" народное большинство, или, как говорили в советские времена, на "простых тружеников"? Ведь это так привычно для нас: уповать на чудо-власть, которая во имя народа и при его "единодушной под­держке" карает и своих зарвавшихся служителей, и постоянно ищущих, но никогда не находящих себе места между властью и народом представителей частного капитала. Но нет: для по­добных выводов полученные нами данные тоже не дают серь-

[270]

езных оснований. В антикоррупционный и антитеневой потенциал "простых тружеников" верят сравнительно немногие: во всех группах их доля составляет около четверти опрошенных. Ско­рее всего, мы имеем дело со слабеющей инерцией прежних представлений и социальных инстинктов, а не с осознанной реакцией на современные явления.

Взятые нами интервью это предположение убедительно под­тверждают (не высказались о "простых тружениках" только предприниматели). Обратите внимание на союз "но", разделя­ющий все приводимые высказывания на две части. "Объективно в борьбе с коррупцией заинтересованы в первую очередь ра­ботяги с бюджетных предприятий. Но они на это ни фига не пригодны" (П., студент экономического вуза, одновременно работающий в коммерческой фирме). "Опереться в борьбе с коррупционерами можно, единственно, только на пролетари­ат. Но пролетариат - это масса, которой легко управлять, имея СМИ под рукой" (И.М., технический эксперт в милиции). "Про­летариат, работяги - они в первую очередь заинтересованы в том, чтобы все платили налоги. Но работяга - он тоже ворует все, что может утащить" (Е.В., филолог, работающая эконо­мистом в банке). "Коррумпированы богатые, поэтому бороть­ся надо, опираясь на простой народ... Рабочие, которые чест­но трудятся, вроде заинтересованы в наведении порядка, но ведь им нужен вожак, кто-то должен ими руководить" (Т.П., заместитель коменданта общежития).

К последнему высказыванию можно добавить: нет не толь­ко популярного пролетарского лидера, но нет и сколько-нибудь массовой потребности в нем: свято место, как известно, долго не пустует. Однако без веры в народ и при отсутствии запроса На сакрального народного вождя лишается почвы и репрессивное с°знание: оно неизбежно утрачивает оптимизм, становится к°леблющимся и неуверенным. И похоже, что сегодня оно именно аково: даже карательные возможности чекистов, имеющих самый

[271]

высокий кредит доверия, кажутся несомненными лишь мень­шинству населения; в глазах же большинства они, судя по всему выглядят сомнительными. Конечно, многие полагают, что спец­службы столь же коррумпированы, как и другие институты: по нашим данным, доля тех, кто все органы и ведомства влас­ти (центральной и местной) считает одинаково подверженны­ми коррупции и вовлеченными в теневой бизнес, во всех группах колеблется около отметки 40%. Это настроение выразил мо­лодой менеджер коммерческой фирмы Ю.Н.: "ФСБ - государ­ство в государстве, - говорит он. - Сотрудники этой службы имеют огромные возможности для ввоза в страну любого то­вара для коммерческих операций. Эта структура имеет боль­шие возможности влиять на МВД и чиновников. Поэтому опи­раться на них опасно, да и бесполезно".

И все же дело, наверное, не только в недоверии к тем или иным институтам власти. Вполне возможно, массовое созна­ние интуитивно улавливает особенность переживаемой стра­ной ситуации.

Суть ее в том, что времена "монолитно единого" народа ушли в прошлое, а гражданского общества, консолидирующего вок­руг общих ценностей народ, уже расщепленный по интересам, в России еще нет. Поэтому действия власти и ее силовых структур, даже направленные на благое дело, могут натолкнуться на рав­нодушие атомизированного населения. Безразличие, с которым россияне воспринимали недавнюю тотальную войну компро­матов, - лишнее тому подтверждение.

Репрессивное сознание, будучи доминирующим в современной России, лишено энергии оптимизма; оно скорее инерционно-остаточное, чем устремленное вперед. Возможно, именно по­этому каждый четвертый наш соотечественник вообще не смог найти ни в обществе, ни в силовых ведомствах какую бы то ни было силу, способную противостоять коррупции, - и по­просту уклонился от ответа. Понятно и то, почему среди пред

[272]

инимателей доля таких людей еще больше - почти треть: ведь они лучше других понимают, что одними репрессиями проблему не решишь, ибо это проблема не столько админист­ративная, сколько экономико-правовая.

Этот пессимизм проявляется и в высказываниях уже упо­минавшихся наших собеседников, представляющих мелкий российский бизнес. "Создается впечатление, что сил бороться с коррупцией в обществе нет" (хозяйка ресторана Т.Е.). "Мне начинает казаться, что бороться с коррупцией - абсолютно бесполезное занятие. Джинн выпущен из бутылки, и обратно его уже не загнать" (предпринимательница Ж.В.). Такие на­строения встречаются и у представителей других групп. Это значит, что паутина теневых связей и зависимостей, опутав­шая страну, делает трудноразличимыми происходящие в ней процессы и намечающиеся сдвиги в сознании, мешает рассмотреть в самом неприятии сложившейся практики симптомы ее само­исчерпания. Ведь если верны наши предположения о начав­шемся вызревании в предпринимательской среде ценностей пра­вового порядка, то и субъект такого порядка в обществе формируется тоже. А раз так, то рядом с пессимистами долж­ны появляться и оптимисты. И они, похоже, появляются.

Да, даже среди самих предпринимателей - и мы об этом говорили - пока не очень много (меньше трети) людей, кото­рые идентифицируют себя и свой класс с субъектом правово­го сознания и правового порядка. Но они все же есть, а самое главное - с предпринимателями связывают свои надежды на Установление такого порядка и представители других групп -14% ПРЕДпредпринимателей и 7% НЕпредпринимателей. Для тех, кто скажет, что это очень мало, можем повторить: форми­рование нового большинства начинается с меньшинства, и иначе никогда не бывает. Сегодня важно не столько количество, сколько То, что процесс начался: информация о наметившихся в биз­несе и отмеченных нами выше тенденциях просачивается по-

[273]

степенно и в другие слои населения, перестает быть узкогрупповым достоянием. Эти настроения нашли свое отражение и в высказываниях интервьюируемых, представляющих все три интересующие нас группы населения.

"При нормальной политике государство всегда сможет опе­реться на крупных предпринимателей, которые уже заработали себе на жизнь и могут себе позволить играть по правилам" (Г., совладелец финансового холдинга).

"С теневой экономикой надо бороться таким образом, что­бы предпринимателей постоянно подводить к тому, чтобы они переходили в сферу легального бизнеса. Они и сами в этом заинтересованы, потому что у тех, кто связан с теневой эко­номикой, нервы давно не в порядке" (К.А., представитель тор­гового дома, намеревающийся открыть собственное дело).

"Опору в обществе надо искать в представителях среднего и крупного бизнеса, которые устали от коррупции и понима­ют, что повысить доходность бизнеса можно за счет сни­жения уровня коррупции' (М.Л., начальник аналитического отдела в банке, бизнесом заниматься не собирается).

Выше мы пытались показать, что не только в крупном и среднем, но и в мелком и даже мельчайшем бизнесе многие хотели бы выйти из тени, ибо и у них, судя по нашим данным, "нервы давно не в порядке". Правовые ценности, продуцируе­мые экономическими интересами, - это и есть главное осно­вание для социального оптимизма. Оно пока крайне узкое, но оно существует и становится видимым представителям самых разных общественных групп. Однако руководствоваться эти­ми ценностями предприниматели действительно не могут - по крайней мере не могли во время нашего опроса, когда о но­вых налоговых ставках не было еще и речи. При тех обстоя­тельствах, в которых им приходится действовать, их оптимизм может быть разве что стратегическим, в повседневной эконо­мической жизни ему опереться не на что, и пока это так, оН

[274]

обречен быть колеблющимся и неуверенным. В неправовой среде упреждающее правосознание или, что то же самое, правовой идеал не имеет никаких шансов найти точки соприкосновения с реальностью.

Человеку, однако, свойственно приспосабливаться к любо­му положению вещей. И если он даже не видит способов ре­шения общих проблем, то способы решения проблем личных он все равно ищет, хотя и не всегда находит. Если власть не выполняет свои функции и нет гражданского общества, спо­собного заставить ее эти функции выполнять, у человека не­избежно возникает установка на отношения неформальные, параллельные официальным, теневые, - именно так он ком­пенсирует отсутствие соответствующих легальных (государствен­ных и общественных) возможностей. При этом в теневой сфе­ре неизбежно возникают различного рода сообщества - не только производственные корпорации, о которых уже говорилось, но и более широкие и разветвленные сети неформальных (а то и просто криминальных) общностей. И наш опрос это тоже под­тверждает.

Теневое государство и квазигражданское общество

В предыдущих главах была проанализирована многообраз­ная информация, касающаяся купли-продажи административ­ных решений, деятельности на теневых рынках различных ор­ганов власти. Как же воспринимается такая деятельность представителями интересующих нас групп российского обще­ства? И как выглядит их восприятие в количественных показателях? Чтобы узнать это, мы решили выяснить, какими видятся людям способы отмены решений, принятых по отношению к ним официальными лицами и кажущихся им заведомо несправедливыми. Рассчитывают ли они на легальные каналы или отдают предпочтение неформально-теневым способам?

[275]

Таблица 14

Если органы государственной власти или местного самоуправления

ПРИНЯЛИ ПО КАКОМУ-ТО ВОПРОСУ НЕСПРАВЕДЛИВОЕ ДЛЯ ВАС РЕШЕНИЕ, КАК НА ВАШ ВЗГЛЯД, МОЖНО НАДЕЖНЕЕ ВСЕГО ВОССТАНОВИТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ОТМЕНИТЬ ТАКОЕ РЕШЕНИЕ?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ннее

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

Обжаловать его в

вышестоящих

инстанциях

16

20

11

16

Обратиться в

российский суд

19

5

16

22

Обратиться в

международный суд

4

2

5

3

Дать взятку

5

1

9

4

Обратиться за

помощью к

влиятельным друзьям

и родственникам

14

20

22

12

Обратиться за

помощью к

криминальным

авторитетам

6

10

11

4

Не вижу никаких

надежных способов

25

29

18

26

Затрудняюсь ответить

13

14

9


В этой цифровой картине много выразительных деталей. В основном они касаются предпринимателей и интересны уже потому, что представители именно этой группы, как мы по­мним, несопоставимо чаще других сталкиваются с коррумпированностью власти. "Низовые" бизнесмены меньше, чем кто

[276]

бы то ни было, верят, что несправедливое решение можно от­менить с помощью взятки, - у них, очевидно, больше опыта, и они понимают, что взятку дают до того, как решение приня­то а не после. Предприниматели демонстрируют самое низ­кое доверие к российскому суду - наверное, и здесь сказыва­ется более богатый опыт. Кстати, среди институтов власти суд они считают одним из самых коррумпированных (вторым пос­ле милиции). Но самое, быть может, интересное заключается в том, что именно предприниматели чувствуют себя наиболее незащищенными и беспомощными перед произволом властей, -еще одно косвенное доказательство оправданности нашей ги­потезы, согласно которой ущемляемые интересы отечественного "низового" бизнеса делают его наиболее благоприятной сре­дой для формирования правовых ценностей.

Есть в этой картине и другие заслуживающие внимания де­тали, останавливаться на которых мы не будем, дабы не ухо­дить слишком далеко от главного сюжета. Мы - повторим -пытались выяснить, какими способами люди предпочитают разрешать конфликты с властью - легальными или нелегаль­но-теневыми. Как можно увидеть, на последние ориентирует­ся каждый четвертый гражданин России. Но это еще не все. Дело в том, что предприниматели и ПРЕДпредприниматели в данном отношении заметно отличаются и от НЕпредпринима-телей, и от населения в целом: в этих двух группах числен­ность тех, кто отдает предпочтение неформальным каналам, даже больше, чем численность тех, у кого сохраняется уста­новка противоположная! И речь идет, как правило, не об ин­дивидуальных контактах с представителями власти, а о воз­действии на них через родственно-дружеские сети влияния либо через сети криминальные.

Это не значит, что официальные каналы представителями этих групп вообще не принимаются в расчет. Более того, именно среди предпринимателей мы обнаруживаем наивысший процент    людей, заявивших о том, что несправедливое решение

[277]

властей они попытаются обжаловать у вышестоящего началь­ства. Но они, судя по рассказам интервьюируемых, чаще все­го имеют в виду лишь первый шаг, в успешность которого не очень верят и за которым, скорее всего, должен следовать вто­рой. "Как бы я стал бороться с несправедливостью чиновни­ков?" - переспрашивает предприниматель-одиночка Е.М. (тот самый, напомним, который зарабатывает деньги, используя свою машину, и надеется стать водителем частного автобуса). И от­вечает: "Сначала бы попытался обжаловать в вышестоящих инстанциях, а потом обратился к влиятельным друзьям, свя­занным с милицией и прокуратурой. У меня такие знакомые есть... Суд, я думаю, вряд ли что-то решит, потому что суд у нас «подкупный», предвзятый. Доверия к нему нет. Криминал в таком деле - на самый последний случай". А предпринима­тельница Ж.В. - тоже нам хорошо известная - предпочитает начинать прямо с "криминала" - быть может, потому, что под "несправедливыми решениями" подразумевает прежде всего те, что касаются ее нелегальной деятельности, которые официально оспаривать бессмысленно. "Если попаду в ситуацию, требую­щую вмешательства извне, обращусь к бандитам. Буду искать «крышу», которая на этом уровне разрешит мою проблему. У меня есть приятельница, тоже бизнесом занимается. Когда ее ОБЭП накрыл (они любят перед праздниками ходить дань со­бирать), она обратилась в своему знакомому бандиту, и он ее успокоил: не бойся, мы сегодня вечером с начальником ОБЭП в карты в бане играем, «перетрем» твой вопрос. И «перетер­ли»... У нас сейчас главное - это связи. Буквально верна по­говорка: не имей сто рублей, а имей сто друзей. Эти друзья тебе сто рублей и сэкономят".

Мы понимаем, что тут требуется комментарий. Но прежде чем предложить его, мы все же считаем целесообразным при­вести ответы еще на один вопрос, которые существенно ДО" полнят картину и сделают нашу интерпретацию более обосно­ванной.

[278]

Таблица 15

Если, не дай Бог, возникнет угроза Вашему имуществу или угроза

физического насилия, чью защиту вы сочли бы наиболее надежной?

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри-

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

целом

матели

Органов прокуратуры

9

6

12

9

Милиции

29

18

18

34

ФСБ

6

5

10

5

Друзей и близких

28

49

32

26

Криминальных

авторитетов

10

14

18

8

Затрудняюсь ответить

17

9

10

19


В отличие от предыдущего вопроса, касавшегося защиты граждан от произвола властей, в этом речь идет о защите от угроз, идущих из общества. С читателем, не забывшим еще данные о народной любви к чекистам, сразу же поделимся своим предположением: в массе своей наши сограждане, очевидно, понимают, что службы безопасности призваны охранять госу­дарство, а не частные интересы, и потому особых надежд на эти службы не возлагают (за исключением тех случаев, упо­минаемых нашими собеседниками, когда личные связи с ра­ботниками ФСБ используются для решения вопросов, входя­щих в компетенцию других органов власти). В целом же мы снова наблюдаем прежнюю закономерность: если в среднем по населению и в группе НЕпредпринимателей преобладает ори­ентация на официальные структуры (хотя и здесь она размывается), то большинство реальных и потенциальных предпри­нимателей отдают предпочтение неформальным связям и общностям.

Это различие между большинством и меньшинством объясняется не столько разницей в степени доверия к милиции

[279]

и другим органам, призванным обеспечивать безопасность граждан, сколько тем, что теневые возможности большинства крайне ограничены. Поэтому его представители нередко просто вы­нуждены ориентироваться на официальные структуры, отда­вая себе полный отчет в их ненадежности. "Если возникнет угроза моей жизни, - говорит, например, научный сотрудник К.Д., - у меня не будет другого выхода, кроме как обратиться к правоохранительным органам, к той же милиции. Хотя большого доверия они не вызывают, сами погрязли во взятках".

Что касается представителей экономически активного мень­шинства, то сама их активность должна включать в себя се­годня и предприимчивость в установлении неформальных связей, которые компенсировали бы их незащищенность от разного рода угроз. Это, кстати, позволяет лучше понять, почему именно в группах меньшинства обнаруживается наиболее терпимое от­ношение к неуплате налогов: дело, очевидно, не только в ра­зорительности их нынешних ставок, но и в том, что власть, оплачиваемая за счет налогоплательщиков, воспринимается ими как неспособная выполнять свои основные обязанности, обес­печивать безопасность населения. Дабы не перегружать текст цитатами, отметим лишь, что такая аргументация в пользу ук­лонения от налогов встречается и во взятых нами интервью, -при ознакомлении с ними ее можно легко обнаружить.

Приведенные цифровые данные еще больше укрепляют нас в мысли о наметившемся в российском обществе поколенческо-ментальном размежевании. Есть все основания предпола­гать, что в сознании наиболее деятельной и целеустремленной части россиян сформировалась установка на своего рода ква­зигражданское общество, своеобразие которого заключается в том, что оно заменяет государство, компенсирует его неде­еспособность. Она, конечно, блокирует трансформацию зарож­дающихся правовых ценностей в правовой общественный по­рядок, но - не больше, чем любое другое проявление современной коррупционно-теневой практики. Да, установка эта не локали­зируется в группах меньшинства, а распространяется вширь»

[280]

уже сегодня ее открыто декларирует свыше трети наших со­граждан. И все же различия между большинством и меньшин­ством слишком выразительны, что и заставляет нас, как и в предыдущих случаях, фиксировать внимание именно на них. Однако особенность такого квазигражданского общества не только в том, что оно замещает государство. В случаях - вер­немся к ответам на предыдущий вопрос, - когда люди вынуж­дены все же вступать в контакты с властями, выясняется, что оно, заменяя государство, одновременно и проникает в него, взаимопереплетается с ним, образуя густые сети горизонталь­но-вертикальных неформальных связей - родственных, приятель­ских, а то и просто криминальных. Таким образом, правомер­но говорить не только о квазигражданском обществе, берущем на себя функции власти, но и о сопутствующем ему и его до­полняющем теневом государстве, обслуживающем неструк­турированные (или структурированные нелегально) общности людей в обмен на соответствующие с их стороны услуги - не­медленные или отложенные.

Выдержки из двух интервью, которые мы привели выше, свидетельствуют именно об этом, то есть о том, что теневое государство и квазигражданское общество представляют собой взаимопроникающие явления, своего рода двухуровневую не­легальную систему безопасности, обеспечивающую наиболее инициативным слоям населения защиту от угроз, исходящих как от власти, так и из общества. Эти явления, похоже, не рас­членяются и в сознании наших собеседников, о чем можно судить, например, по интервью еще одного из наших старых знако­мых - работающего студента В., намеревающегося через два года открыть собственное дело и сколачивающего, работая в тени, свой первоначальный капитал. "На данный момент, - говорит он, - у меня есть определенных круг знакомых, на которых я могу положиться в ситуации любого «наезда». Среди них есть и представители правоохранительных органов, но это только крайнем случае, и выход у меня на них не прямой, а через знакомых. Без нужных знакомств сейчас в принципе невозможно

[281]

отстоять свои права ни перед правоохранительными органа­ми, ни перед бандитами, ни перед чиновниками". Иметь зна­комых, имеющих знакомых в органах власти, - это и есть пре­дельно лаконичное описание сросшегося с теневым государством квазигражданского общества.

Мы не знаем, насколько широк круг россиян, реально во­влеченных в такого рода теневые отношения и неформальные связи. Полученная нами количественная информация дает право говорить лишь об определенных умонастроениях и о том, на­сколько распространены они в современной России. Однако вряд ли так уж не прав был Василий Розанов, полагавший, что именно с настроений все начинается и от них, в конечном счете, все и зависит. Они - тоже реальность, причем настолько же вторич­ная, обусловленная происходящим в жизни, насколько и пер­вичная, в значительной степени предопределяющая то, как эта жизнь протекает.

Исчерпана ли формула российской самобытности?

Раскрепостившие общество горбачевская перестройка и последовавшие за ней ельцинские реформы пробудили в лю­дях инстинкт прорывного, как в русских сказках, обогащения. Вдруг возникло небывалое до того ощущение неограниченных возможностей: стоит лишь проникнуть туда, где большие деньги делаются легко и быстро. В результате Россия размежевалась на две страны. Между ними нет "железного занавеса", они совместимы и взаимопроницаемы, они постоянно взаимопри­тягиваются и взаимоотталкиваются. Но по составу жителей и доминирующим тенденциям две эти страны существенно одна от другой отличаются, что наглядно выявилось в ходе нашего исследования.

Первая из них - Россия большинства - выросла из советс­кого прошлого. Она связана с этим прошлым тысячами неви­димых нитей, которые опутывают даже тех, кто возвращать­ся назад не хочет. Вторая - Россия меньшинства - возникла

[282]

из отрицания прошлого. Она моода, образованна, энергична, тносительно обеспеченна, она ищет (или уже нашла) себя в новых видах деятельности, прежде всего в частном бизнесе, который в стране ее отцов и дедов из легальной жизни был исключен. И вот эта-то молодая Россия выступает сегодня, сама того, быть может, не подозревая, в роли главного наследника и продолжателя советского образа жизни эпохи его разложе­ния. Отбросив его официальную (идеологическую и мораль­ную) оболочку, она протянула из прошлого в настоящее (а возможно, и в будущее) его скрытую, теневую, нелегально-коммерческую суть, проявлению которой при переходе от со­циализма к капитализму была дана невиданная доселе сво­бода.

Картина, что и говорить, озадачивает. Россия вновь стоит перед проблемой, которая, как тень, преследует ее на протя­жении столетий: опять, по Карамзину, "воруют, все воруют". Перед этой проблемой капитулировали все российские поли­тические режимы, в том числе и самые тиранические, обозна­ченные именами Ивана Грозного, Петра Великого и Иосифа Сталина. И если оглядываться, как на образец, на их опыт по­строения "великой России", создания "сильного государства" и осуществления "диктатуры закона", то в нем можно обнару­жить все что угодно, но только не эпохально-необратимые сдвиги в решении этой фатально воспроизводящейся из века в век проблемы. В данном случае опыт прошлого может пригодить­ся нам лишь как опыт бесславных поражений, а не героичес­ких побед, и именно под этим углом зрения он и должен быть сегодня осмыслен.

Россия (в том числе и советская) издавна утверждала себя как могучая военная держава. На приобретение и поддержа­ние этого статуса она расходовала огромные средства, созда­вая тем самым непосильные тяготы для населения. Платой за Державное величие была бедность народного большинства - в этом своеобразие российской истории и, если угодно, одно из равных проявлений ее самобытности. Сюда и уходят корни

[283]

отечественной коррупции. Бедность большинства сопровождалась трудностями пополнения казны. Тощая казна создавала слож­ности с оплатой труда многочисленной армии управленцев бывших несущей конструкцией власти. Их приходилось или посылать на "кормление", или закрывать глаза на то, что ма­лость своих официальных доходов они компенсируют, как мо­гут, - нередко не ведая удержа. Российская державность и рос­сийская коррупция — две стороны единого исторического явления.

Советская власть попыталась, прибегнув к жесточайшему диктату и подчинив мирную жизнь нормам военного времени, сохранить и упрочить державность и при этом подавить кор­рупцию. Эффект получился обратный: подавление прав част­ной собственности и превращение всех граждан в государственных служащих создавало для коррупции и теневой экономики та­кую благоприятную среду, какой не было за всю прежнюю историю России. Время показало, что теневые экономические отношения оказались настолько жизнеспособны, что подавить их не смогли ни насилие, ни всеобщий страх. Репрессирован­ные частные интересы проросли, в конце концов, и сквозь ком­мунистический асфальт, и их пришлось реабилитировать - ради самосохранения самой системы. Но это привело лишь к тому, что здание, возведенное на крови и идеологических догмах, стало быстро разваливаться. Коммунистический режим не мог с прежним успехом подавлять частные интересы, и они устре­мились в теневую сферу, причем на сей раз от "верхов" не от­ставали и "низы", превратившиеся в массе своей из устрашенных коллективизацией послушных крестьян в почувствовавших вкус свободы - пусть и относительной - горожан. Брежневский "раз­витой социализм" - это тоталитаризм, попытавшийся прими­рить свою доктрину с реабилитированными частными интере­сами. Результат известен: под якобы всеобщей идеологической оболочкой образовалась всеобщность реальная - коррупционно-теневая.

Это был не просто кризис коммунистической системы, приведший к ее распаду. Это было свидетельство окончательной

[284]

исчерпанности прежней модели великодержавия, воспроизво­дившейся в разных формах со времен Московской Руси. Фор­мула "державность - бедность - коррупция ", которая никог­да не декларировалась, но почти всегда использовалась, перестала работать. Михаил Горбачев, отчаянно искавший ей замену, в этом, как известно, не преуспел, в результате чего потерял свою должность, а вместе с ней и страну. Он и не мог преуспеть, потому что для этого ему нужно было найти эквивалент ком­мунистической идее, придававшей державности сакральный смысл и позволявшей интерпретировать бедность как нечто преходя­щее, а коррупцию - как нечто нелегитимное и потому прехо­дящее тоже.

Общественная и государственная реальность, фиксируемая формулой российской самобытности, могла сохраняться и ви­доизменяться только при наличии идеологической склейки, скреплявшей нестыкующиеся детали этой конструкции, зама­зывавшей зияющие между ними смысловые бреши. Крах ком­мунистического проекта позволил демистифицировать отече­ственную историю и соответствующий ей тип духовности - в том числе и романтизированную "загадочность русской души". Он обнажил то, что скрывалось не только под коммунистическим, но и под предшествовавшими идеологическими проектами, такими, как "Москва - третий Рим" или "православие, само­державие, народность". Последовавший за этим распад стра­ны обнаружил исчерпанность традиционных для России спо­собов цементирования общественной системы: судорожные попытки сформулировать новую "национальную идею" по спу­щенному сверху заказу были заведомо обречены на беспомощ­ность и бесплодность. Время таких идей, похоже, безвозврат­но ушло, и России предстоит учиться жить в расколдованном мире рациональности, в котором национальные цели и методы их достижения не имеют никаких шансов обрести утраченный сакральный статус. Но научиться этому, имея за плечами многовековой опыт другой жизни, не так-то просто.

[285]

Посткоммунистическая Россия, уменьшившись в размерах пробует заимствовать чужие формулы - те, которые прежде упрямо отторгала. Она юридически легализовала частную соб­ственность, придала конституционный статус экономическим и политическим свободам, отказавшись от традиционных для страны способов легитимации власти, - теперь она формиру­ется на всеобщих выборах. Результаты пока не впечатляют, ско­рее - наоборот: державная мощь поколеблена, бедность усугу­билась, а коррупция и теневой бизнес расцвели цветом еще более пышным, чем при "развитом социализме". Но самое тре­вожное заключается не в этом, а в тех общественных настрое­ниях, которыми сопровождается нынешний кризис и которые выявились в ходе нашего исследования. И прежде всего - в настроениях наиболее молодой, энергичной и достаточно мно­гочисленной части населения, воспринявшей дарованную сво­боду как свободу теневой деятельности. Мы имеем в виду и "низовых" предпринимателей, которые при нынешних условиях не помышляют, судя по всему, о выходе из теневой среды (хотя и начинают тяготиться ее нравами), и людей, которых мы ус­ловно назвали ПРЕДпредпринимателями и которые озабочены тем, чтобы в эту среду попасть, получив тем самым доступ к единственному на сегодня источнику первоначального накоп­ления капитала.

Вместе с тем полученные нами данные дают основания по­лагать, что в российском обществе еще живы иллюзии насчет эффективности союза моральной и карательной силы. Но как бы ни был велик политический соблазн при строительстве правового порядка опереться на эти иллюзии, на этот самооб­ман доправового массового сознания, - дело это явно беспер­спективное. Тем более что в обществе нет для этого достаточ­ных мобилизационных ресурсов. Как показало наше исследование, преобладающая его часть весьма сдержанно относится к авто­ритарным методам борьбы с коррупцией и теневым бизнесом-Сомнительно, чтобы при таком состоянии общественного со­знания мог получить реальную поддержку сакральный вождь-

[286]

диктатор, без которого союз моральной и карательной силы невозможно представить. При этом также следует учесть, что большинство государственных институтов, призванных проти­востоять экономическим злоупотреблениям, как раз и выгля­дят в глазах общества самыми ненадежными: милицию, орга­ны суда и прокуратуры, налоговые и таможенные службы представители всех групп называют в числе наиболее коррум­пированных.

Судя по всему, морально-репрессивные установки, домини­рующие сегодня в России, часто нацелены не столько против теневых отношений во всей их совокупности, сколько против злоупотреблений должностных лиц, то есть против коррупции в строгом смысле этого слова. И чем ближе люди к теневой среде (фактически или хотя бы только психологически), чем больше вовлечены в нее, тем отчетливее проявляет себя эта особенность современного массового сознания. Здесь-то, быть может, и проходит черта между предпринимательским мень­шинством (реальным и потенциальным) и непредпринимательским большинством.

Конечно, отделить борьбу с коррупцией от борьбы с тене­вым бизнесом можно разве что в воображении. Однако при нынешних обстоятельствах в обнаруживающемся разграниче­нии есть и свой смысл: оно показывает, что в группах мень­шинства, выделяющихся не только своими теневыми пристра­стиями, но и своим либерализмом, наметился хотя и не очень явный, но все же уловимый сдвиг от морально-репрессивных установок к экономико-правовым, причем, что особенно важ­но, заметнее всего он проявляется у предпринимателей. Да, они Демонстрируют высокую, порой очень высокую готовность пользоваться нынешней неупорядоченной свободой, в том числе и свободой теневой деятельности. Но они же и меньше всех Уповают на административно-полицейские меры, ограничива­ющие коррупционно-теневую свободу других, и больше всех озабочены тем, чтобы расширить пространство своей собственной Легалъной свободы.

[287]

Именно в рядах представителей российского "низового" бизнеса обнаруживается сегодня наиболее внятный запрос на изменение самого характера отношений между предпринима­тельским классом и государством. Значительная их часть го­това, похоже, выйти из тени, если власть обеспечит приемле­мые для них законодательные правила игры. И они же, как можно предположить, готовы платить - в разумных размерах - нало­ги на содержание государственного аппарата, если он будет гарантированно обеспечивать соблюдение этих правил и вы­полнять другие возложенные на него функции. Многие пред­приниматели (а в этом, кстати, от них почти не отличаются и бизнесмены потенциальные) даже сейчас с пониманием отно­сятся к экономическим интересам чиновников и считают, что повышение окладов - в сочетании с жестким контролем - умерило бы коррупционные аппетиты последних. И это при том, что именно предприниматели, как показывают наши данные, име­ют наибольшие основания для недовольства властями, ибо именно они меньше всего рассчитывают на официальную защиту сво­их интересов, ориентируясь главным образом на неформаль­но-дружеские сети квазигражданского общества. Они, как никто, чувствуют себя выпавшими из государства, отщепленными от него, и у нас нет оснований утверждать, что чувство это ком­фортное. Скорее - наоборот.

Если наши предположения верны, то отсюда следует, что описанная в предыдущей главе ситуация выкупа конституци­онных прав представителей бизнеса устраивает все меньше, что они начинают этой ситуацией тяготиться и примиряются с ней лишь постольку, поскольку ничего ей не могут пока про­тивопоставить. Да, при существующем положении вещей вы­купать конституционные права выгоднее, чем защищать их в официальном порядке. Но само это положение, при котором нормы обычного права доминируют над формально-юридичес­кими, многоми нашими предпринимателями уже не восприни­мается, похоже, как нормальное.

[288]

Иными словами, в настроениях "низового" предприниматель­ства просматривается важная тенденция, свидетельствующая о том, что здесь вызревает идея заключения своего рода соци­ального контракта между бизнесом и государством. Идея эта аля России новая, даже революционная. Ведь такой контракт может состояться лишь при условии, что государство сделает главную ставку именно на бизнес, освобожденный от опуты­вающей его паутины административной зависимости от чинов­ника. Если такое деловое соглашение состоится, то это будет окончательным преодолением многовековой отечественной традиции, будет признанием того, что сила государства может быть надежно обеспечена лишь тогда, когда оно опирается на благосостояние народа, которое, в свою очередь, недостижи­мо, пока энергия частных интересов предпринимательского класса искусственно гасится, г его расширение и конкуренция внут­ри него сдерживаются внешними обстоятельствами. И только в том случае, если это произойдет, формула российской само­бытности ("державность - бедность - коррупция") начнет уходить в прошлое.

Это не значит, что вместе с формулой обречен кануть в прошлое и державный статус страны. Это означает лишь то, что Россией исчерпаны ресурсы поддержания такого статуса за счет бла­госостояния, вместо благосостояния, как альтернативы бла­госостоянию. В условиях современного мира и при нынешнем состоянии российского общества его можно сохранить, а быть может, и упрочить только на основе благосостояния, увеличи­вающего платежеспособность населения и расширяющего базу налогообложения, что, в свою очередь, немыслимо без фор­мирования свободной от чиновного диктата конкурентной про­изводительной среды. Но и корни коррупции иным способом Подрубить невозможно. Об этом свидетельствует опыт других СтРан, и это хорошо понимают многие наши собеседники. Как заметил один из них, "среди нищеты на кого ни опирайся (в борьбе с корупцией. - Авт.) - эффекта не будет". И он в своих представлениях не одинок.

[289]

Разумеется, инерция жизни по старой формуле слишком сильна и потому эффект даже самой эффективной и рациональной экономической политики станет общеочевидным не сразу. И даже не очень скоро. Но медленное движение вперед все же лучше, чем топтание на месте с бесконечными оглядками на­зад и поисками точек опоры там, где найти их уже нельзя1

Мы, возможно, не уделяли бы столько внимания немногочис­ленной и маловлиятельной группе "низовых" предпринимате­лей-одиночек, не выискивали бы в их умонастроениях симпто­мы формирующихся правовых ценностей, не будь импульсов и публичных сигналов, поступающих сегодня от представителей среднего и даже крупного отечественного бизнеса. Слово "цен­ности" - прежде всего имеются в виду осознанные установки на продуктивность, ответственность и правовой порядок - в их лексиконе становится едва ли не ключевым. Это значит, что те­невой союз между бизнесом и чиновничеством устраивает пред­принимательский класс все меньше, а потребность в прозрач­ности экономических связей ощущается в нем все острее.

Значение такого поворота трудно переоценить: ведь ценно­сти правового порядка в условиях рыночной экономики, по-

1 Это, кажется, начинают понимать и представители русского национа­лизма - единственного, пожалуй, идеологического течения, которое может претендовать (по крайней мере, теоретически) на воспроизведение в обнов­ленной форме старой державной мифологии. Вовсяком случае наметивше­еся в их рядах размежевание весьма показательно. Среди них появились люди (прежде всего мы имеем в виду А. Севастьянова), признающие исчерпан­ность державно-имперской политической и идеологической отечественной традиции и открыто порывающие с ней. В противовес ей выдвигается идея русского государства-нации и русского капитализма, то есть капитализма с подчеркнуто этнической окраской. Мы не ставим перед собой задачу детального критического разбора этой концепции; она заслуживает отдельно­го разговора. Здесь же достаточно отметить, что ключевой вопрос о взаимо­отношениях государства и бизнеса в данном случае даже не ставится, а это значит, что в проекте русского капитализма сохраняются содержательные посылки для эволюции в направлении отвергаемого традиционализма.

[290]

торим еще раз, не могут утвердиться ни во властных структурах, ни в широких слоях населения до тех пор, пока они не укоренились в бизнесе. Если же в самом обществе нет субъективно-правового сознания и правового порядка, то не может быть правовым и государство; оно может быть в таком случае либо репрессивно-полицейским, либо имитационно-правовым, что опять же есть лишь завуалированная разновидность государ­ства полицейского. Вот почему так важно осознать, что про­цесс формирования такого субъекта в стране начался, и весь вопрос теперь в том, насколько быстро предпринимательский класс сумеет консолидироваться (в том числе и организацион­но, а быть может, и политически) на основе ценностей, выст­раданных многими его группами. И если наша информация об умонастроениях "низовых" бизнесменов-одиночек добавит сто­ронникам такой консолидации уверенности в их силе и право­те, то мы будем считать свою задачу выполненной.

Движение в этом направлении, учитывая отечественные пат-ронажно-клиентальные традиции, столетиями регулировавшие взаимоотношения власти и бизнеса, не будет и не может быть простым и бесконфликтным.Однако иного пути освобождения от теневых соблазнов, столь сильных в резервной армии рос­сийского бизнеса, равно как и от морально-репрессивного ан­титеневого синдрома, довлеющего над сознанием непредпри­нимательского большинства, мы не видим. Пока и политическая власть, и право распоряжаться собственностью будут находиться в одних руках, ничего измениться не может: и аппарат управ­ления, и органы правопорядка, и судебная система останутся коррумпированными, сколько и как их ни реформируй. До тех п«р любые антикоррупционные меры могут быть только ими­тационными, какими они были в России всегда. А раз так, то и массовое сознание будет реагировать на все это так, как свой­ственно сознанию доправовому, мечущемуся между морально-репрессивным идеализмом и теневым материализмом. Это и есть, видимо, главный вывод, который можно сделать на основании нашего исследования.

[291]

Приложение

Таблица 16

Если говорить о взятках, вымогательстве, незаконных поборах уклонении от налогов, нелегальном производстве и т. п., то с работниками каких учреждений у в ас в наибольшей степени связано представление о таких проявлениях теневой экономики? (респондент мог выбрать не более трех ответов)

Варианты

Населе-

Предпри-

ПРЕДпред-

НЕпредпри

ответов

ние в

ниматели

прини-

ниматели

елом

матели

Работники милиции

28

30

28

28

Владельцы крупных

предприятий, банкиры

19

21

25

18

Работники суда и

прокуратуры

19

23

26

16

Налоговые службы

17

20

18

16

Работники таможенных

органов

14

18

14

13

Работники спецслужб,

органов безопасности

7

3

11

6

Работники

здравоохранения

6

3

5

7

Владельцы мелких и

средних предприятий

6

6

10

5

Работники сферы

образования

5

3

4

5

Работники пенсионных

фондов

3

0

1

5

Генералитет, работники

военного ведомства

3

5

4

2

Другие

1

4

1

1

Все в равной степени

40

40

37

43

Затрудняюсь ответить

10

11

7

 

[292]

ПОРЯДОК И СВОБОДА (зависимость между теневыми установками и политическими предпочтениями)

[293-294]

Наше исследование лишний раз подтвердило известную истину, согласно которой экономические и политические установки друг с другом не совпадают: между ними существует определенная зависимость, они могут взаимопересекаться и взаимоперепле-таться, но - не взаимонакладываться. Так, среди голосующих за коммунистов доля людей, которые имеют или хотели бы иметь собственный бизнес, в два с лишним раза меньше, чем среди сторонников "Яблока" (соответственно 14 и 31%). Это значит, что между установкой на экономическую инициативу и поли­тическими предпочтениями некоторая зависимость действительно существует. Но - не более того: ведь далеко не все избиратели "Яблока" и даже не их большинство - реальные или потенци­альные бизнесмены, равно как и не всем сторонникам компартии чужд предпринимательский дух. Поэтому и отношение различных электоральных групп к коррупции и теневой экономике есть смысл рассмотреть отдельно; это - самостоятельный и отно­сительно автономный исследовательский сюжет.

Этот сюжет тоже закладывался нами в программу социоло­гического опроса. Мы не могли его обойти уже потому, что ко Ремени проведения исследования накопилось немало фактов, свидетельствовавших о том, что многие люди демонстрируют очевидную склонность голосовать за кандидатуры теневых предпринимателей и криминальных авторитетов, а лидеры политических объединений обнаруживают готовность предоста-

[295]

вить теневикам места в партийных списках. Между тем связь между теневыми или антитеневыми установками избирателей и их поведением на выборах практически не привлекала вни­мания социологов, и мы хотели хоть в какой-то степени этот пробел восполнить.

Поэтому в анкету был включен и вопрос о предполагаемом голосовании респондентов на президентских выборах. Полу­ченная информация позволяет показать, как реагируют на кри­минально-теневую составляющую современной российской жизни избиратели той или иной политической ориентации и, что еще важнее, как выбор этой ориентации соотносится с отношени­ем к коррупции и теневой деятельности.

Однако прежде, чем приступать к изложению результатов опроса, мы должны сделать два предварительных замечания. Первое из них обусловлено временем его проведения и той расстановкой политических сил и фигур, которая имела тогда место на российской политической сцене. Дело в том, что в начале августа 1999 года на ней еще не было Путина, отобравшего вскоре у большинства других претендентов почти всех изби­рателей, что позволило ему уверенно выиграть президентские выборы. Но это не должно нас смущать. Более того, именно это, как ни покажется странным, дает возможность лучше по­нять особенности поддержавшего Путина (и продолжавшего поддерживать его после выборов) электорального большинства как большинства внутренне глубоко дифференцированного, ментально не однородного.

Новый президент шел на выборы под лозунгом наведения порядка, установления "диктатуры закона". Политическая ре­шимость, проявленная им в ходе второй чеченской войны, по­зволила ему стать персонифицированным воплощением идеи порядка в глазах преобладающей части российского общества и в кратчайший срок консолидировать ее вокруг своей фигу­ры. Эта консолидация перекрыла прежние довоенные разме­жевания и расколы, как бы надстроилась над ними. Но веДь избиратели, переметнувшиеся от других лидеров к Путину

[296]

остались прежними и разными. И эта их неоднородность ско-пее всего будет обнаруживать себя по мере того, как станут проявляться контуры того порядка, который намерен устано­вить в стране (а не только в Чечне, умиротворить которую все еще не удалось) ее новый лидер.

В сложившейся после ухода Ельцина ситуации упорядочи­вание в значительной степени равнозначно наступлению на коррупцию и теневую экономику. И чтобы прогнозировать воз­можную реакцию на такое наступление разных слоев населе­ния, совсем нелишне присмотреться к восприятию этих явле­ний людьми, которые во время нашего опроса собирались голосовать за Е. Примакова, Ю. Лужкова, С. Степашина, А. Лебедя и других лидеров, а потом влились в электорат Путина. Как политические деятели, способные претендовать на высший государственный пост, эти фигуры скорее всего принадлежат прошлому, но умонастроения их бывших сторонников могут сказаться и в будущем. Поэтому мы и склонны считать инфор­мацию, с которой познакомим читателя в данном разделе, не устаревшей, а реально и потенциально актуальной.

Второе предварительное замечание касается характера из­ложения полученных в ходе опроса данных. Мы не видим не­обходимости в той степени детализации, к которой прибегали в предыдущем разделе, - в данном случае достаточно зафик­сировать основные тенденции и зависимости между полити­ческими ориентациями россиян и их отношением к коррупци-онно-теневым связям. Мы ограничимся несколькими количественными показателями, которые позволят нам в самом общем виде показать, как в представлениях наших сограждан, принадлежавших во время опроса к разным электоральным гРУппам, популярная сегодня идея порядка сочетается с идеей экономической свободы, в том числе неупорядоченной свобо-Ды теневой деятельности. Тут мыслимы следующие позиции:

1) неупорядоченная свобода, включающая и свободу теневой деятельности, - это хорошо, ее надо сохранить как можно дольше.

[297]

2)  неупорядоченная свобода - это плохо, но пока порядок не наведен, к ней надо приспосабливаться, используя ее с максимальной выгодой;

3)  свободу надо упорядочить, приведя жизнь в соответствие с уже существующими законодательными нормами;

4)  свободу надо упорядочить, сузив легальное пространство ее проявления;

5)  свободу надо упорядочить, расширив легальное пространство ее проявления.

Определить в разных электоральных группах круг людей придерживающихся первых двух позиций, нам помогут отве­ты на вопросы анкеты, касающиеся готовности голосовать на выборах за криминального кандидата, лично соучаствовать в корпоративном бизнесе теневиков, а также отношения к не­плательщикам налогов и хождению "черного нала". Три дру­гие позиции представлены в вариантах ответа на вопрос о наи­более эффективных способах борьбы с коррупцией и теневой экономикой (ужесточение контроля за соблюдением действу­ющих законов; переход к чрезвычайному законодательству и диктатуре; смягчение законов ради создания благоприятных условий для развития легального предпринимательства). Ин­формацию, содержащуюся в ответах на другие вопросы анке­ты, мы можем без большого ущерба для понимания интересу­ющих нас зависимостей опустить.

Вместе с тем тема этого раздела понуждает нас сделать пред­метом исследования сюжет, который в предыдущем разделе мы не рассматривали. Нам важно было понять, насколько люди, собиравшиеся во время проведения нашего опроса голосовать за того или иного политика, надеялись, что именно он, став президентом, сумеет лучше других справиться с коррупцией, теневой экономикой и организованной преступностью. Если считали, что справится, значит, сама проблема их тревожит и их политические предпочтения диктовались заботой о наведении порядка; если нет, то это равносильно признанию, что постсоветская неупорядоченность либо их вполне устраивает,

[298]

либо они не верят, что она преодолима, и намеревались голосовать, руководствуясь какими-то другими мотивами. Такой вопрос анкету был включен, и ответы на него, на наш взгляд, пред­ставляют интерес и после того, как выборы состоялись и в Кремле появился новый хозяин. Потому что, повторим, умонастроения избирателей, отошедших от других политиков к Путину, оста­лись прежними.

Итак, чем же отличалось в августе 1999 года восприятие теневых отношений людьми разных политических ориентации? Чтобы четче и рельефнее представить основные тенденции, мы решили не описывать подробно каждую электоральную груп­пу, а выделили четыре основные категории избирателей: ульт­раправые (националисты), правые, левые, а также те, кто не похож ни на первых, ни на вторых, ни на третьих и кого мы назвали сторонниками генеральского порядка. При этом пра­вые и левые не всегда выделялись нами на основании того, к какому крылу относили себя те или иные политики и в какие союзы друг с другом вступали. К правым мы причислили всех, кто в оценках криминально-теневых отношений был близок к сторонникам С. Кириенко, а к левым - примыкавших к изби­рателям Г. Зюганова 1.

И последнее. Принимая во внимание, что после проведения опроса прошло сравнительно немного времени и что нас инте­ресует прежде всего электорат Путина, сформировавшийся из бывших сторонников других лидеров и охватывающий почти весь современный некоммунистический сегмент российского обще­ства, мы - ради удобства изложения - будем рассказывать о раз­личных электоральных группах не в прошедшем, а в настоящем времени, - даже в тех случаях, когда группы эти уже распались.

1 Учитывая, что численность респондентов в трех электоральных групах из восьми, анализируемых в статье, во время опроса не достигала ста­тически значимой нормы, мы избегали фиксировать обнаруженные в этих группах тенденции в процентных показателях. Вместе с тем группы эти достаточно представительны, чтобы судить о самих тенденциях.

[299]

Ультраправые

Принято считать, что правая часть российского общества порвала с коммунизмом полностью и окончательно, а левая все еще живет ностальгическими воспоминаниями. Это не совсем так. Любой общественный порядок имеет официальную и те­невую составляющие, свою объявленную норму и свои отклонения от нее мы исходили из гипотетического предположе­ния, что от коммунистических времен левые унаследовали норму, а правые - отклонения от нее, но, в конечном счете, и те, и другие - продукты распада советского прошлого независимо от того, сколько лет они в нем прожили и как к нему относят­ся.

Теневым соблазнам, судя тю нашим данным, больше всех подвержены ультраправые, самым заметным политическим представителем которых во время проведения опроса был В. Жи­риновский. Они молоды, энергичны, лучше многих других приспосабливаются к жизни. Среди них почти нет людей с вузовскими дипломами, но и не имеющих аттестата об окон­чании средней школы тоже сравнительно немного. Живут в основном в провинции, причем не столько в деревне, сколько в небольших городах. По всем социологическим опросам (наш -не исключение) в их среде самый значительный процент на­ционалистов, ставящих интересы русских выше интересов других российских народов. Полученная нами информация дает ос­нования предположить, что (их социальный идеал - это бреж­невский "развитой социализм" (в его теневой ипостаси), при­способленный к рыночным условиям и устраняющий конкуренцию со стороны "инородцев".

Больше половины жириновцев (самый высокий показатель среди всех электоральных групп) готовы отдать свои голоса на выборах криминальному кандидату, между тем как прин­ципиально отказывающихся голосовать за него не набирается и четверти. Почти каждый второй заявляет о своем желаний лично соучаствовать - вместе с производственным начальством, в

[300]

теневом бизнесе, а о нежелании - лишь один из четырех. Важная деталь: ультраправые благосклонно относятся прежде всего к таким нелегальным отношениям и связям, которые со­здаются совместно с руководством и под его покровительством, а не в обход его. В их глазах теневой бизнес допустим и жела­телен в первую очередь постольку, поскольку он становится нормой жизни властных и производственных корпораций,